Never Say Die

Продолжать преследование было бессмысленно – Серас понятия не имела, что ждет ее за стеной и сколько ей удастся продержаться на ногах. «Надо выбираться, – прохрипел капитан. – Еще неизвестно, кто сейчас явится сюда по наши души». Она лишь молча кивнула и, хватаясь за стены, поплелась к выходу. Через минуту ее догнала мысль, что самой ей не добраться до дома и, вероятно, даже не выбраться из проклятого подвала: пыльный хлам превратился в настоящую полосу препятствий. Серас нащупала телефон в кармане – к счастью, он был цел и работал – и трясущимися от слабости руками набрала номер Айлендза. – Где ты, черти тебя возьми?! – рявкнул тот, едва услышал в трубке ее голос. – Я в Туикенеме, в Церкви Святой Маргариты. В подвале. И мне нужна помощь. Я ранена. Сэр Эдвард выругался не хуже капитана наемников Пипа Бернадотте и отключился. * * * Кое-как она добралась до самой первой комнаты и почти без сознания повалилась на один из ящиков с душеспасительными журналами, содрогаясь от мысли, что Рикардо может вернуться за ней или послать своих сообщников и тогда ее поражение станет не просто позорным, как сейчас, но и безнадежно полным. Очнулась она от того, что кто-то хлопал ее по щекам и тыкал в лицо прохладным и мокрым. – Мисс Виктория, хорошо, что вы очнулись, – как сквозь вату донесся до нее полузнакомый голос. – Сэр Эдвард сказал, вам нужна помощь. Водитель. Стоило догадаться, что он не простой шофер и у него наверняка есть особые инструкции на тот случай, если его пассажирка решит проявить излишнюю самостоятельность. – Выпейте, вам поможет, – мокрое и прохладное оказалось пакетиком с донорской кровью. – Можете идти? Надо добраться до машины. Серас сделала несколько долгих глотков и, уцепившись за плечо водителя, поднялась на ноги. «Пип! Пип! – позвала она, чтобы как-то всколыхнуть тяжелую непривычную мертвую тишину внутри. – Ты здесь?» «Пока здесь, девочка. Но если ты чего-нибудь не придумаешь, это ненадолго». Она не помнила, как добралась до машины, как оказалась на заднем сидении – сознание вспыхивало и гасло, как перегорающая лампочка. Уже где-то в Лондоне машина резко затормозила, Серас обдало прохладным дождливым воздухом, и на сиденье рядом с ней плюхнулся еще один пассажир. – И эта идиотка еще просила меня «не натворить глупостей», – зло произнес Айлендз, с силой хлопнув дверью. – И что теперь с тобой прикажешь делать? «Это я во всем виновата. Он ведь предупреждал меня». – Домой… Мне надо домой, – прошептала Серас, с трудом разлепляя мокрые от слез ресницы. – К Хозяину. Я должна спасти… И снова потеряла сознание. * * * – Рад видеть вас в добром здравии, сэр, – учтиво произнес сэр Эдвард, и Серас, несмотря на головокружение и боль, поспешила открыть глаза. Алукард и в самом деле походил на полноправного хозяина дома, потревоженного незваными и ранними гостями: босой, одетый в длинную черную хламиду, отдаленно напоминающую халат, но в неизменных белых перчатках – еще более дикое зрелище, чем обычно. То, что он вышел им навстречу, не могло не обрадовать Серас, с другой стороны, тут же решила она, если бы он поправился окончательно, то наверняка восстановил бы привычную и «приличную» одежду. – Что с ней? – проигнорировав осторожную вежливость Айлендза, тут же спросил Алукард. «Хозяин меня убьет. И правильно сделает», – тоскливо подумала Серас. – Ее ранил вампир, каким-то особенным серебром… Этих слов Хозяину оказалось достаточно: он тут же подхватил Серас на руки и, ни слова не говоря, понес в комнату. Сэр Эдвард, поколебавшись секунду, последовал за ним, а шофер так и остался стоять у двери. Серас вскрикнула от боли, когда ледяные пальцы пробежались по плечу: каждое прикосновение словно вгоняло в кожу тонкие серебряные иголки. – Пуля еще там, – пробормотал Хозяин себе под нос. – Это плохо, Полицейская, но не смертельно, – он обернулся к сэру Эдварду: – Ты послал ее туда? Айлендз слегка побледнел: – Конечно, нет. И сделал бы все, чтобы ее остановить. Чертова дура! – не выдержал он. – Стоило ей сказать одно только слово, и мы бы стерли в порошок и вампира, и всю эту церковь! Серас внутренне сжалась, ожидая куда более страшной волны хозяйского гнева, но, на ее счастье, Алукард не захотел разделить ярость Айлендза. – Ты знаешь толк в глупости, Серас Виктория! – рассмеялся он без тени злобы и провел перепачканной в крови рукой по ее волосам. – Но кем бы ты была без своего безрассудства?.. – Х… хозяин… Пип… Капитан Бернадотте…Что с ним? – умоляюще прошептала Серас о том, что было сейчас важнее всего. – Помогите ему! – Вам что-нибудь нужно? Врач, лекарства? – напомнил о себе Айлендз. «Врачи не лечат вампиров! И тем более души», – хотела возмутиться Серас, но Хозяин опередил ее: – Крови! Привезите еще крови. – Ей это поможет? – нахмурился сэр Эдвард, явно просчитывая свои возможности. Алукард широко и зубасто улыбнулся: – Это поможет мне. Я не собираюсь сидеть на диете Полицейской! * * * – А теперь займемся делом, – едва за Айлендзом закрылась входная дверь, к Алукарду вернулась вся его серьезность. – Эта пуля постепенно растворяется внутри и отравляет тебя… и все… всех, что внутри. Вытаскивать уже поздно, так что придется терпеть, Полицейская! По щекам Серас побежали слезы: – Капитан… Бернадотте… Алукард склонился так низко, что пряди угольно-черных, пахнущих пылью волос, мазнули ее по лбу и щекам. «Думаешь, он того стоит?» – прозвучал холодный голос у нее в голове. «Он стоит всего и в тысячу раз больше», – подумала Серас и беззвучно прошептала одними губами: «Да». Длинные, затянутые в белоснежную ткань перчаток пальцы коснулись ее лба, потом век, кончика носа, губ, словно начертили невидимый узор или исполнили таинственный танец, и растеклись в воздухе белесым туманом. «Тогда спи», – приказал голос, и Серас уснула. – Время отдавать долги, Полицейская, – сказал спящей Алукард, взял ее левую руку в свою, сплел пальцы и, прикусив клыком губу, потянул. «Выходи!» «Я валялся на полу, а он стоял надо мной – самая настоящая смерть, какую на картинках рисуют: такой же белый и в черной хламиде, только без косы. Вытащил меня, значит. Тут я вспомнил, что надо бы дышать, закашлялся и попытался встать. Не смог – тело снова скрутило от боли. – Лучше не двигайся, – предупредил он. – Это ее боль, которую ты чувствуешь по привычке. Скоро должно пройти. Хорошие новости. Тогда я подожду. – У тебя кровь, – сказал я: у него из угла рта медленно ползла тяжелая темно-красная капля. Похоже, после всего этого ему было не намного лучше, чем мне. Он смахнул ее, растер в пальцах и оскалился, как ни в чем не бывало. – Даже не знаю, можешь ли ты похвастаться тем же. Я сделал новую попытку подняться, и на этот раз мне удалось сесть вполне безболезненно. – Что теперь будет? – я кивнул на мою девочку, лежащую на диване мертвее мертвой (да простит она меня за такие шутки!). – После заката все станет по-прежнему. Не надейся, что ты тут навсегда или что сможешь бегать за сигаретами и пивом, когда вздумается, солдат. Вообще-то чертовски жаль. Потому что мое собственное курево меня достало: я курю эти проклятые сигареты уже полвека. Но если уж откровенно, то я и не надеялся. А после сегодняшнего и вовсе не рассчитывал выжить, похрен, где и каким. – Ей нужно залечить рану. С тобой было бы быстрее и проще, но тебя такое серебро уничтожит точно. – Она справится? – мне вдруг до дрожи захотелось оказаться там, внутри, с ней, потому что… Черт возьми, если ничего не получится, то, по крайне мере, лучше нам побыть оставшееся время вместе. – Конечно, справится, – скривился он, – через несколько часов будет в порядке. Я сильно засомневался, что для нее это будут такие уж приятные часы. – Она так и будет спать, пока не поправится? – это, конечно, тоже было паршиво: я не раз и не два представлял, что сделал бы, если б выбрался наружу, и в этих планах моей девочке точно было не до сна. Алукард словно прочел мои мысли и похабно ухмыльнулся: – Наоборот. Скоро я ее разбужу, и твое дело – не дать ей снова заснуть. – И как, например? Я тут же представил, как нагибаю мою куколку над первой подходящей поверхностью, задираю юбку, стягиваю какое-нибудь кружевное недоразумение (интересно, что там на ней сейчас?)… и трахаю ее, снова и снова, пока хватит моих сил. Надеюсь, что их больше, чем моего воображения сейчас, потому что ждал я очень долго. Вампирюга улыбнулся еще шире и наглее: – То, о чем ты сейчас думаешь, отлично подойдет. Что бы поэты ни говорили о единении тел и душ, никогда человек не чувствует свое «я» так остро, как предаваясь любви. Как, черт возьми, он узнал, хотел я возмутиться, но потом мне пришел в голову более важный вопрос. – Но она же ранена! – пусть сейчас со мной все было в порядке, ту боль, которой меня ошпарило внутри, я помнил так же ярко, как солнечный свет. Не знаю, кем надо быть, чтобы… Что-то не уверен, что у меня, с такими-то мыслями, вообще встанет. – Боль придает остроты любви, разве нет? Это не та боль, идиот! Всегда знал, что он хренов извращенец. И потом, если я все понимаю правильно, без боли ей в любом случае не обойтись, хотя, возможно, у вампиров с этим как-то иначе. Есть вариант, конечно, перекинуться в картишки (где-то в кармане у меня точно были) или раз сто переплести мне косу, вот только даже для такого все равно неплохо бы иметь здоровые руки. – Я думаю, что ей уже хватит. Ты ведь можешь сделать так, чтобы ей не было больно? Алукард посмотрел на меня так странно, словно увидел впервые. – Рука у нее все равно будет неподвижной. Да пофиг. Хотя жаль, конечно, немного, если честно. Он подошел к дивану, на котором лежала Серас, перевернул ее на левый бок, бесцеремонно, словно куклу, и дернул мокрый от крови рукав рубашки. Ткань затрещала и разошлась легко, как бумага. Не знаю уж, что он делал с моей девочкой до этого, но она даже не шевельнулась. И не проснулась. Алукард наклонился к Серас, обхватил ее плечо пальцами, разглядывая, и вдруг лизнул рану. Не кончиком языка, а долгим неспешным движением, собирая запекшуюся кровь. А потом еще раз и еще. Язык у него был длинный, узкий, красный, как у зверя, и даже сидя в трех шагах от них, я видел блестящую мокрую дорожку слюны на коже. Звучит это все отвратительно, конечно, но чувствовал я себя так, как будто смотрел самую забористую порнуху в своей жизни. И поэтому не знал, что делать: то ли врезать по этой бледной морде за такое «лечение», а потом еще по яйцам добавить, то ли запустить руку в штаны. Я так и не выбрал, хотя продолжалось это все довольно долго – минут пять, наверное. А может, все дело в том, что я надеялся кончить без всяких рук. И у меня уже почти получилось, как вдруг наш Хозяин остановился, закатил глаза и начал валиться на бок. И тогда я понял: все это было вовсе не так сладко, как выглядело. Он пришел в себя быстро – как только я ухватил его за шиворот и попытался привести в вертикальное положение. – Понравилось? – он кое-как сосредоточил на мне свой змеючий взгляд, но тут же снова «поплыл». – Не выпендривайся, – я вдруг понял, что не чувствую больше ни злости, ни возбуждения, и смог сказать: – Спасибо тебе. Мы молча сидели, привалившись к чертовому дивану, еще несколько минут, прежде чем я догадался достать из кармана сигареты. Закурив, протянул полупустую мятую пачку Алукарду. Вообще-то я ни разу не видел, чтобы он курил, но с ним никогда нельзя сказать что-то наверняка. Может, сейчас он решит, что самое подходящее время начать. Он кивнул и взял сигарету с зажигалкой. Закурил он явно не в первый раз. И, кажется, ему полегчало. Теперь, когда я вернусь обратно, в моей бесконечной пачке будет на две сигареты меньше. Лучшее доказательство, что это все мне не приснилось. – Сейчас я ее разбужу. Ты готов? Я не был готов, но все равно кивнул и спросил: – Можно я сам? Разбужу. Алукард пожал плечами, поднялся, едва коснулся пальцами лба моей девчушки (могу поклясться, что ни фига не порыв добрых чувств это был) и уставился на меня. – Давай. На самом деле, это не совсем то, чего мне бы хотелось. Я набрал в грудь побольше воздуха и решился: – А выйти ты можешь? «И помолчать». Он снова пакостно ухмыльнулся, но уже у двери сказал нечто такое, что я меньше всего рассчитывал от него услышать: – Если она потеряется в своих мыслях, замечтается или уснет, тебе конец. Если уснешь ты сам – тоже. Она просила за тебя. Не вздумай разочаровать ее, солдат, – и взгляд у него потяжелел, налившись темнотой. После того как он вышел, я еще минуту кружил по комнате, не зная, куда пристроить окурок. Ни грязной чашки, ни стакана, ни бутылки из-под пива, слишком пусто и чисто для живых тут было, может только пыльно немного. Наконец я наткнулся взглядом на какой-то полузасохший цветок (последнюю неделю куколке было не до него, это точно) и испортил свою карму окончательно. А потом подошел к своей спящей красавице, полюбовался еще немного и разбудил самым лучшим и проверенным веками способом. Конечно, я ее поцеловал. * * * – Он что, правда прямо так сказал?! – округлила глаза моя куколка, когда я закончил – и пересказывать наш с Алукардом разговор, и перевязывать ей руку. Последнее было, конечно, совершенно лишним, но так мне стало как-то спокойнее, что ли. Удивилась она настолько искренне, что я прямо рот открыл: Серас явно недооценивала нашего Хозяина – он мог и оргию предложить со своим участием, а тут поскромничал что-то. – Ну да, так и сказал. Она недоверчиво покачала головой. – А это обязательно? – к моему разочарованию, ни малейшего энтузиазма идея у нее не вызвала. И почему я решил, что она бросится мне на шею, разрывая на себе одежду? Черт возьми, вот так всегда с девчонками. Помираешь, воскресаешь из-за нее, ждешь полвека и слушаешь всякий бред про вредного начальника, глупых подружек, бывшего и родителей, а потом она говорит, что все равно еще не готова и надо узнать друг друга получше. Хотя кому я вру? Я уже и забыл, когда у меня были такие девочки, да и были ли когда-нибудь. Но я слыхал, что они есть на свете, и даже слыхал, что когда они «не готовы», к ним не надо лезть с поцелуями и под юбку, а нужно ответить что-нибудь вроде: – Да нет, не обязательно. Можно, вот, в покер… – я похлопал по карманам, отыскал и извлек на свет засаленную потрепанную колоду. – Ты умеешь? Я даже попытался отодвинуться на безопасное расстояние – в другой угол дивана, чтобы сложнее было распустить руки, но Серас стремительным ловким движением, которого я и ждать не мог, ухватила меня здоровой рукой за косу и притянула к себе. Нос к носу. – К черту карты, – в глазах у нее демоны и ангелы плясали канкан, – скука какая! А ты, Пип Бернадотте, просто дурак! И поцеловала меня сама». * * * За последние пятьдесят лет Серас до косточек обглодала свои воспоминания о грубоватых и слишком прямолинейных ухаживаниях Бернадотте, их первом и единственном поцелуе и последних часах перед разгромом особняка. За годы потускнел детский ужас перед пустой глазницей с черной заплатой повязки и жгучий стыд от шуточек наемников – ее прошлая девичья скромность уже давно вызывала у Серас лишь мутную злую досаду, горький привкус упущенных возможностей. Самым умным тогда, призналась она себе однажды, было бы трахнуться отчаянно и сладко где-нибудь в кладовке, и уж точно поцеловать его – еще живого, целого и невредимого, под гогот и улюлюканье «Гусей»: в конце концов, они заслужили немного веселья перед смертью. Потом Серас не раз приходила идея попытаться извлечь свое второе «я» на свет божий хотя бы ненадолго, но в памяти всплывали изувеченные, безглазые души Хозяина. Нет, только не это, вздыхала она и мотала головой, отгоняя видение: такого она не желала ни себе, ни Бернадотте. Можно было бы просто спросить Хозяина, дошло до Серас в тот миг, когда она раскрыла глаза и увидала капитана – ровно таким, каким помнила до всей этой войны. Нужно было спросить Хозяина, что делать, а не терять еще двадцать лет! Больше она не собиралась тратить времени на сомнения. Вот только после нового, горячего и еще неумелого поцелуя оказалось, что решимость, теоретические изыскания и долгие фантазии не сделали чаемый процесс для Серас ни более понятным, ни менее пугающим. Ее трясло – словно человека, чудом выжившего в автокатастрофе, – от облегчения, ужаса и непосильного счастья. – Я не знаю, что делать, – выдохнула она виновато между поцелуями. – Нашла о чем переживать, – засмеялся Пип и поцеловал ее снова. Как ни странно, он не попытался раздеть ее немедленно, а целовал и целовал, пока от поцелуев и его обжигающего, неведомо как сбереженного тепла у Серас не пошла голова кругом. От дурманящей близости немилосердно зазудели, удлиняясь, клыки и рот наполнился слюной: – Интересно, что будет, если я тебя снова укушу? – спросила она, пряча лицо у него на плече. – Да ничего, наверное. У меня, может, и крови-то нет. – Как же ты собираешься?.. – округлила глаза Серас. – Как-как… силой мысли! Что ж, в их случае даже это могло быть правдой. – Если хочешь – попробуй, – Бернадотте развернул последнее кольцо тяжелой бронзовой косы, открывая шею. Искушение было огромным, и Серас уже оскалила бритвенно-острые зубы, склоняясь к бьющейся под кожей (без ее отметины!) жилке, но в последний момент пришла в себя: – Ну уж нет. Мало ли что, – пробормотала она, и вместо этого широко и влажно лизнула кожу, поймав кончиком языка нить пульса, и чуть царапнула клыками шею. У него был вкус солнца, сигарет и соли. Пип шумно вздохнул и стиснул челюсти, давя стон, и от этого у Серас внизу живота сгустился горячий влажный шар. Она прихватила кожу губами, снова целуя, шар перевернулся, подпрыгнул, и Серас сжала колени, словно он мог и вправду выкатиться наружу. – Значит, вот о чем ты мечтаешь, – прошептал Пип и, протиснув руку, огладил ее между ног – сначала почти невесомо, потом – с нажимом, увереннее и сильнее, так что пальцы обожгли ее сквозь ткань брюк «Я вся мокрая там», – подумала Серас. Это было совершенно правильно, но все равно невероятно смущающе, и она, чтобы хоть как-то отвлечься, снова ткнулась губами ему в шею, доцеловала до ключицы и обидно уперлась в ворот футболки. – Надо снять, – усмехнулся Бернадотте. Серас была с ним как никогда горячо согласна. Его грудь, плечи, чуть тронутые уже очень-очень старым загаром и отмеченные многочисленными шрамами, казались ей высеченными из какого-то теплого камня. Вопреки действительности, сейчас она чувствовала себя рядом с ним маленькой, хрупкой и слабой и как будто могла укрыться в его объятиях от всех войн мира, прошлых и будущих. В конце концов, это и в самом деле было правдой: однажды он уже спас ее. – Теперь моя очередь, – шепнул ей Пип на ухо, отвлекая от лишних мыслей. – Всегда мечтал! Серас тут же инстинктивно попыталась закрыть грудь руками, но не сумела – правая рука отказывалась повиноваться. «Чертова девственность, – ругнулась она про себя, – еще попробуй расстанься с ней!» – Лучший вид на земле! – восхитился Бернадотте, после того как стянул с Серас многострадальную рубашку и запачканный кровью белый кружевной лифчик. – Когда я одета, мне тоже постоянно что-то такое говорят. Если не знают, кто я, – проворчала она. – Как будто нельзя ничего получше придумать. И как будто я – не человек, а… – …а просто довесок к шикарным сиськам, – закончил он за нее. – Я бы, конечно, мог говорить тебе про твои большие голубые глаза, а сиськи вообще не трогать, заняться еще чем-нибудь, – Пип подмигнул ей единственным наглым зеленым глазом. – Но будет жаль, если они не получат своей порции счастья, твои сиськи, и ты вместе с ними! Да и нет ничего плохого в комплиментах отдельным частям тела. Я, между прочим, тоже рассчитываю… Серас не выдержала и засмеялась. – Тогда только попробуй оставить их недовольными! – Куколка, обещаю и клянусь: вам понравится! Дальше было еще много смущения, немного боли, намного больше любопытства и плавящей кости нежности, чуть-чуть слез и признаний и даже хрупкое удовольствие, в котором осталось еще слишком много непонятного. Но одно Серас могла сказать с уверенностью: свое обещание Бернадотте сдержал целиком и полностью.