Нечто человеческое

— Всё пропало, — сказал он, плюхнулся на стул и сжал голову ладонями. На плечо ему опустилась рука. — Док, успокойся. Результаты восхитительны. — Они отвратительны! — резко бросил он. — Глупые бессмысленные создания, ни на что не годные! — Док, посмотри на меня. Он поднял голову. Монтана улыбался. В этой улыбке не было гнева или отвращения, только спокойное понимание. Он нерешительно улыбнулся в ответ. — Эти существа прекрасны, Док. Они разумны и мыслящи, а их инстинкты… о, их инстинкты великолепны! Он внезапно ощутил, как в сердце что-то кольнуло, и отвернулся. По стеклянной столешнице плыл, рогами вниз, отражённый и перевернутый месяц, как острое лезвие огромной косы. — Они подвержены эмоциям, — сказал он, — непослушны, неэффективны! Монтана положил вторую руку ему на затылок и погладил его по волосам. Он ощутил, как из виска будто медленно тянется длинная раскалённая проволока. Он снял очки и откинулся на спинку стула, отдаваясь плавным движениям пальцев. Подумать только, он тратит своё время, чтобы создать из ничтожного материала, словно из жалкой грязи, нечто сверкающее и прекрасное, а в ответ не получает даже капли благодарности от собственных созданий! Они его не понимают, не понимают, с какой ювелирной точностью он перекраивает их тела! — Они не желают меня слушаться, — пожаловался он. — Они словно ничуть не изменились с тех пор, как я начал опыты! Такие же наглые, самоуверенные… — Глубоко внутри, — негромко начал Монтана, — все твои создания по-прежнему остаются людьми, испуганными, недоумевающими… ликующими… Восхитительными. — Они должны подчиняться! — Он сжал кулаки. — Это не в природе человеческой, — вполголоса рассмеялся Монтана, — но я знаю, что ты что-нибудь придумаешь. — Я найду способ с ними управиться, — кивнул он, наслаждаясь тем, что в него верят. Монтана потрепал его по щеке, и в каком-то странном для себя порыве он поцеловал его обтянутую перчаткой ладонь. Монтана — единственный, кто его понимает, единственный, кто способен оценить его. Он слабо улыбнулся в знак того, что всё уже в порядке. Монтана осторожно убрал руку с его плеча и вышел, а он остался смотреть на нарождающийся месяц. Да, он сможет, он всё сможет. Внутри у него поселилось упрямое озорное ликование, и он уже предвкушал, как сделает всё, что от него потребуют. Он улыбнулся в третий раз — рассыпанной по небу горсти звёзд, и подумал, что сейчас чувствует себя как одна из них. *** Он в ярости пнул последний стол. Во все стороны полетели пробирки, чашки Петри, железные миски, а он рухнул на колени и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Глаза застила какая-то пелена, он стащил очки и потёр веки. На пальцах осталась вода, он слизнул её и понял, что она солёная, а он — плачет. Его существа — неудачники, такие же, как и он сам. Вся его работа бессмысленна. Он ни на что не годен. В памяти мелькнул образ Монтаны. Безразличного, с незнакомым холодным лицом, с неприятными словами, не одобрения, не поддержки, о нет — разочарования! А ведь совсем недавно, всего несколько дней назад, всё было иначе! Он скорчился на полу и застонал от жалости к себе. Неужели он бездарен? Он ощутил, как внутри что-то словно сворачивается в колючий комок и раздирает грудь. Пора было взглянуть правде в лицо. Он переоценил себя, свой ум и возможности. О, даже стряпать у него получалось гораздо лучше, чем изготовлять сверх-солдат! Может, ему лучше было стать поваром, потрошить глупых розовых креветок и резать отвратительную капусту. Тогда его хоть кто-то хвалил бы за то, что он действительно умеет! Слёзы уже высохли, а новых почему-то не было. Странная особенность его физиологии, подумал он со смешком и уронил голову на колени. Его абсолютное знание истончилось и изжило себя в миллиардах сгоревших нервных клеток. Он не творец, он просто жалок. Ничтожество. Никому не нужное ничтожество, ни на что уже не способное. У всех есть предел, и свой он давно перешёл. Больше нет того прекрасного чувства, что впереди — оазис нового знания. Он в пустыне, и то, что он считал золотом, сыпется, как песок, сквозь пальцы и утекает, утекает. Глупый творец с мёртвыми телами вместо глины. Он с садистским удовлетворением вспомнил все свои ошибки за много лет. Каждую он мог предотвратить. Всё, что он делал, могло быть сделано много лучше. Он заслужил всё сказанное сегодня, всё, до последнего слова. Он запрокинул голову, и из груди вырвалось сухое беспомощное рыдание. Да, беспомощное. Он не знал, что делать. Он был один, и никого не волновало, где он и что с ним. О да, ему наверняка без труда бы нашли замену! Хотя хотел бы он на это посмотреть. Он холодно усмехнулся непослушными губами. Где они все были бы без него, без его разработок, без его таланта? Таланта? Какой, к чёрту, талант? Кому, как ни ему, знать, что он никогда не был талантлив. Упрям, самонадеян, быть может, одарён чуть больше других, но не талантлив, нет. Он впился зубами в предплечье и с каким-то бессмысленным тупым чувством смотрел, как укус, сначала белый, медленно наливается краснотой. Как будто в мире больше не на что было смотреть. Впрочем, действительно не на что. Он ощущал себя так, будто тонет, глотал ртом воздух и больше всего на свете хотел вынырнуть, но не мог. Было темно, страшно и одиноко, за окнами медленно темнело, а все лампы в лаборатории он перебил, и теперь казалось, что со всех сторон на него наползает собственная ненужность. Никто не придёт сюда за ним, никто не подаст ему руку… Слёзы всё-таки потекли, он сглатывал их и удивлялся, почему боль не выходит с ними, а наоборот — прочно поселилась в горле и стоит там плотным горьким комком. Пронзительно скрипнула дверь. Он поднял голову и огляделся, но никого не увидел. Откуда-то доносилась мерная капель — может, воды, а может, что-то лилось из разбитой пробирки. Ему было всё равно, пусть льётся, ведь всё содержимое лаборатории никуда не годится. — Эй, Док, — тихо раздалось у него над ухом, и чей-то кулак настойчиво толкнул его между лопаток. — Кто здесь? — отрывисто выкрикнул он и зашарил рукой по полу в поисках очков. Горячие пальцы осторожно вложили их ему в ладонь. Он проморгался, никого перед собой не увидел и раздражённо выдохнул: — Покажись, быстро! Только его сейчас и не хватало, этого глупого, раздражающего, неудачного создания! Лохматая голова боднула его в плечо, он повернулся и успел схватить создание за шиворот, прежде чем оно в очередной раз исчезло. Оно запищало и прижало мохнатые уши к голове, исподлобья глядя на него огромными, блестящими, чёрными в мягком лунном полумраке глазами. Он знал, что на самом деле они светло-лиловые, удивительные, переливчатые, глаза альва. — Убирайся, — приказал он. Создание замотало головой, и его длинные, соломенно-желтые пряди растрепались. Он поднял руку и пригладил их, но лохматые, жёсткие, как пакля, волосы не желали подчиняться и топорщились во все стороны. Он машинально потянул за собственную свисающую перед носом длинную светлую прядь. Создание засмеялось и сделало попытку повторить его жест, и обиженно пискнуло, когда получило по руке. — Я тебя предупреждал, — сказал он, — не смей меня трогать! — На последних словах голос предательски сорвался. Он закашлялся. Оно надулось и уселось рядом на пол, прижавшись раскалённым, как печка, боком к его замерзшему бедру. Он сделал безуспешную попытку его оттолкнуть. — Чего тебе от меня надо? — устало спросил он. Создание обхватило его руку тонкими, но цепкими, словно выкованными из железа лапками и искательно заглянуло в глаза. Он поморщился и отвернулся. Как оно не понимает, насколько нагло и надоедливо! Почему не оставляет его в покое, не даёт побыть наедине со своими мыслями, требует внимания к себе, настойчивое эгоистичное существо, такое же, как и остальные? — Играть? — плаксиво протянуло оно. — Игра-а-ать? Он с трудом удержался от того, чтобы не стукнуть его — удар мог повредить сравнительно неплохой образец. Но как оно ему осточертело! Он готов был растворить его в кислоте. — Я занят, — твёрдо сказал он. — Уходи. Создание завертело головой, оглядывая лабораторию. В темноте оно видело намного лучше его самого. — Неправда, — изумлённо постановило оно наконец. — Неправда! Не занят! Он застонал. Создание что-то подсовывало ему под нос. В странной упругой сфере он узнал гуттаперчевый мяч, выхватил его из доверчиво разжавшихся пальцев, размахнулся и бросил в сторону окна. Не промазал — зазвенело бьющееся стекло. — Иди и найди, — велел он. Создание счастливо вскрикнуло, вскочило на ноги и бросилось к окну, топча уцелевшие пробирки. Он заскрипел зубами. Выломанная рама хрустко стукнула о пол, и создание легко перемахнуло через подоконник. «Не смей! — хотел он закричать ему вслед. — Неаккуратный, самонадеянный, непослушный, несообразительный…» Он задрожал от потока холодного воздуха, врывающегося в комнату, и обхватил себя руками. Не было сил встать, найти что-нибудь тёплое, хотя бы просто выбраться отсюда. Он зажмурился от назойливой желтизны лунного света. — Док! — восторженно выдохнули ему в лицо и защекотали нос волосами. — Док! Нашёл! Он взял из горячих ладоней мокрый, перемазанный в садовой грязи мяч и повертел его в пальцах, какой-то отрешённой частью рассудка отмечая, что игрушки для тренировок следует выбирать более тёмных и спокойных тонов — сложнее найти. И они не будут вызывать такого нездорового детского ажиотажа среди опытных образцов. По крайней мере, у этого существа. — Плохо. Слишком долго, — сухо сказал он. Его злил медленный прогресс создания — очередное свидетельство его неудач. — Тогда больше не хочу, — решило создание, обхватило его за пояс и ткнулось головой в живот, а он не мог даже оттолкнуть его, избавиться от неприятного раскалённого прикосновения. — Оставь меня в покое, — дрожащим голосом попросил он. — Иди к кому-нибудь другому. Я хочу побыть один, слышишь меня? Создание с непонимающим видом подёргало ушами. — Не хочу, — заявило оно. — Не уйду. Он с шипением вытолкнул воздух сквозь сжатые зубы. Нигде ему нет покоя, никому нет дела до его желаний, никого, чёрт подери, не интересует, чего он хочет, да никому даже в голову не придёт спросить его! — Вон отсюда, иначе я тебя снова запру! Создание тонко вскрикнуло и отшатнулось от него. Сразу стало ещё холоднее, и он разозлился сильнее: одни проблемы от этой надоедливой упрямой твари! Вечно они все чего-то от него хотят, будто им недостаёт того, чего он уже дал им! — Останешься… — оно наморщило лоб, подбирая слова. — Останешься один? — Вон, — повторил он. Создание выпрямилось, хрупкое, тонкое и костлявое, и пошаркало к выходу, с оглушительным звоном загребая ногами стеклянные осколки. — Не смей выходить через дверь! — заорал он в бешенстве. — Не смей ходить как обычные люди, ты, маленький… — прежде, чем он договорил, оно с еле слышным хлопком растворилось в воздухе. Проклятое, проклятое самоуверенное существо! Он уронил голову на грудь и задрожал. Хотелось спать, хотелось провалиться в покой, как во что-то светлое и тихое, и дрейфовать там, дрейфовать… Он с содроганием представил, как завтра придётся снова и снова заниматься тем, что разочаровало его. Может быть, опять выслушать правду о себе — истинную правду о том, что он на самом деле из себя представляет, и никуда от этого не деться. Он был уверен, что все вокруг знают, как он выдохся, все смеются над ним, над его неудачами и провалами. Так хотелось избавиться от всего этого. Чтобы никто не звал его. Не отвлекал. Позволил побыть одному в тишине. Да, в тишине. Он встал, как сомнамбула, подошёл к столу и застонал от разочарования, увидев, что все склянки перебиты. Зачем, зачем он так торопился? С радостным вскриком он схватил уцелевшую реторту и принюхался. Пахло правильно: озоном и миндальной горечью. Он оценивающе поболтал содержимое перед окном, на свету поднимающейся, огромной, жёлтой, как волосы создания, луны, оценивая цвет и консистенцию состава, и захихикал. Ему очень повезло. Он сильнее сжал подрагивающими пальцами (на указательном — глубокий шрам от ожога, мизинец искривлён навсегда) гладкую, прохладную, как и его кожа, реторту, и, спотыкаясь, подошёл к окну. Звёзд больше не было видно — всё забивала своим грязно-желтым светом луна. Лучше бы это был скальпель, подумал он зло, пусть бы все видели, до чего его довели, о нет, неправда, ему просто хотелось напугать создание, чтобы оно наконец перестало задавать глупые вопросы и вечно лезть не в своё дело. …напугать Максимилиана. …напугать себя. Сделать, чтобы было по-настоящему больно. Хоть кому-нибудь. Он поднёс реторту ко рту и на мгновение заколебался, представляя, как содержимое опалит рот и язык и единственным огненным глотком покатится вниз, по пищеводу, сжигая все ткани на своём пути. Это, должно быть, страшно, невероятно больно. Пусть. Он поступил неправильно и заслуживает наказания. Что-то ударило по его руке, и он, застыв, смотрел, как реторта падает на пол и от неё откалывается дно. Жидкость текла и текла, и маслянисто поблескивала у ног. Чёртово создание! Оно перегнулось через подоконник и смотрело ему прямо в лицо изумлённо расширившимися глазами. Обветренные узкие губы шевелились, не исторгая не единого слова, длинные ресницы любопытствующе подрагивали, и вся тонкая, раскрасневшаяся от ветра мордочка выражала странную смесь непонимания и предвкушения. Его передёрнуло от отвращения, и он отшатнулся. — Спасибо, Шрёдингер, — раздалось сзади. — Пока что оставь нас вдвоём. Создание молча кивнуло и исчезло. — Зачем вы его так называете? — тупо спросил он. — Ему подходит, — сказал Монтана. — И ему нравится. — Какая разница, что ему нравится, — процедил он, перегнувшись через подоконник. С улицы несло гнилой листвой, запах смешивался с вонью, исходящей от разбитой реторты, и он испугался, что его вот-вот вырвет. — Тише, Док, — Монтана крепко взял его за предплечье, — тише. Не делай глупостей. — Зачем вы пришли? — горько спросил он. Монтана осторожно пригладил его встрёпанные волосы, и от этого жеста он неожиданно ощутил, как устал и измотан. Колени подогнулись, и он сполз по стенке на пол. — Зачем ты это сделал? — спросил Монтана, глядя на него сверху вниз. Так редко это было — сверху вниз… Он сглотнул и с болезненной надеждой задрал голову. — Поцелуйте меня, — прошептал он. — Пожалуйста… — Зачем ты это сделал? — бесстрастно повторил Монтана. Он хрипло рассмеялся и дёрнул ногой, нелепо и неловко затаптывая осколки колбы. — Простите. Простите. Я не хотел. — Он замотал головой. Монтана стальными пальцами схватил его за подбородок и сжал. — Ты больше не посмеешь ничего с собой делать! — Я так устал, — пожаловался он отражению луны в очках Монтаны. — У меня ничего не получается. Я хочу отдохнуть. Зачем я всем этим занимаюсь? Монтана отпустил его и словно задумался, а когда заговорил, голос его был мягким и рокочущим, как прибой, и успокаивающим. Больше не злым, и он с облегчением окунулся в этот голос и тут же возненавидел себя за готовность смириться и поверить. — Неправда, Док. Ты всё делаешь прекрасно. Ты нам всем очень нужен. — Вы врёте! — выкрикнул он срывающимся голосом. Слова словно торопились выскочить изо рта и наскакивали друг на друга. — Зачем вы мне врёте? Вы думаете, я не понимаю? Оставьте меня в покое! — Док. Он тряхнул головой, сбрасывая с неё тёплую ладонь. Зачем всё это нужно, вся эта ложь, ведь он помнит, о, прекрасно помнит, каким холодным и злым может быть лицо Монтаны, так к чему тот притворяется, будто действительно хочет его успокоить? Пусть убирается к чёрту! — Док. Прости меня. Он неверяще заморгал. — Что? Монтана снял с него очки, и всё вокруг немедленно расплылось синими, белыми и желтыми кляксами. У него тряслись руки, и он зажал ледяные ладони под мышками, чтобы хоть немного согреться. — Прости меня, Док, — тихо повторил Монтана. — Я был неправ. Я слишком давил на тебя. — Вы меня обманули, — почему-то шёпотом пожаловался он. — Вы сказали, что верите в меня. Веки, стянутые высохшими слезами, нестерпимо чесались. — Я действительно в тебя верю. Ты знаешь это, Док. — Уйдите. Пожалуйста, уйдите. — Он попытался встать, но Монтана несильно придержал его за плечо. Он откинулся назад и стукнулся головой о стену — раз, другой, третий. Губы конвульсивно подёргивались от усмешки, которая никак не могла вырваться наружу. — Ты же не думаешь, что я оставлю тебя одного в таком состоянии, Док? «Какое вам дело, в каком я состоянии?» — хотел он сказать, но не сказал, проклиная себя за слабость. Хуже ребёнка, хуже женщины. Надеть передник и стать к плите — вот его предназначение. Монтана опустился рядом с ним на пол, подвернув полы своего белого пальто. — За что ты себя так ненавидишь, Док? «Я люблю себя, — молча возразил он. — Я люблю себя, и никого больше, слышите?» Но вслух он ничего не ответил. Монтана обхватил его за плечи и притянул к себе. Он подчинился, презирая собственное безволие. — Таких, как ты, больше нет, Док. Ты уникален. Незаменим, — говорил Монтана, положив его голову к себе на колени. — Все заменимы, — упрямо уронил он, хотя сердце болезненно стукнуло о рёбра. А я для вас — никто, думал он, винтик, шестерёнка, скальпель в руке хирурга. Он отчаянно не хотел верить в собственные мысли, но они метались у него в голове, вереницы крошечных назойливых раскалённых букв в лунном свете, колкие, как стеклянное крошево в глазах. — Только не ты, — мягко сказал Монтана. — Только не ты. Он дёрнул уголком рта. — Докажите. Докажите, что вы опять не лжёте. Монтана наклонился к его лицу, и он закрыл глаза. — Ты знаешь, что нужен мне, Док. Только со мной ты можешь делать то, что тебе нравится. Со мной ты не должен бежать и прятаться. Ты можешь быть собой, Док. — Все смеются надо мной, — слабо возразил он. — Никто не посмеет. Я обещаю. — Обещаете? — тихо переспросил он. — Да. Он недоверчиво улыбнулся, не открывая глаз, и почувствовал, как пальцы ведут по его щекам, губам, подбородку, медленно поглаживают шею и сжимаются на ней. Он болезненно сглотнул, но неприятное ощущение вдруг превратилось в ласку, такую нежную, как прикосновение тонкой ткани. Он испугался, что чувство вот-вот пропадёт, и спешил насладиться им, однако Монтана не торопился убирать руку. — Что ты чувствуешь, Док? — Холодно, — сказал он, не раздумывая. — Очень холодно. Тёплые пальцы опустились на его грудь и медленно расстёгивали пуговицы лабораторного халата. Его затрясло: какое горячее у него тело и какое холодное всё вокруг! — Не надо, — сказал он. — Хватит. Монтана приложил палец к его губам, и он послушно замолчал, приоткрыв рот. Сердце застучало торопливо и отрывисто. Да, побудьте со мной! — А теперь, — спросил Монтана, — что теперь ты чувствуешь? Он зашипел, когда ладонь опустилась к его паху и медленно провела снизу вверх расчетливым, долгим и сильным движением. Он не мог пошевелиться. Ладонь, мучительно дразня, обвела вокруг его наливающегося кровью члена и неожиданно сжала, но тут же отпустила. Он вздрогнул и вскинул бёдра, ловя ускользающее прикосновение. Он по-прежнему не решался открыть глаза. Мокрые слипшиеся ресницы кололи кожу, и сквозь веки он видел потоки лунного света, желтого и золотого, как сокровища в пещере великана. — Тебе есть, ради чего жить? — прошептал Монтана. Он дёрнул головой, запутавшись, не понимая, что ответить и зачем вообще отвечать, и тогда пальцы осторожно расстегнули его брюки и забрались внутрь, обхватывая и поглаживая член. Он застонал. — Не знаю, — сказал он, задыхаясь от каждого короткого быстрого прикосновения и не успевая глотать воздух, сгорающий в его груди. — Не знаю! — Ты — душа нашего дела, Док. Ты наш гений, наша колыбель… наш родитель… Он вскрикнул от одного движения, что было много приятнее, чем остальные. Казалось, что он разбился надвое — есть он, жалкая костлявая, похожая на огромный неживой манекен фигура, одиноко сжавшаяся в комок на полу, и есть человек, сильный, умный, нужный, которого все называют Доком. И каждое новое движение пальцев, обхвативших его член и плавно ведущих от основания к головке и назад, словно сшивает его, возвращает в первоначальное состояние, а потом перекраивает, запирая одинокую фигуру там, где ей и должно находиться — в темноте и безвестности. Остаётся только Док, которому нечего бояться. Движение — игла. Слова — нить. Голос — стежки. И операция — боль и мучительное чувство, что он плывёт, оторвавшись от земли, будто под слабым наркозом, раскинув руки и ноги, купаясь в золоте лунного света. — Да, — сказал он, — да, всё правда. — Очень хорошо, Док. Очень, очень хорошо. Большой палец коснулся головки, обвёл её и чуть надавил на раскрывшуюся щель на ней, и он закусил губу, чтобы не закричать и не разбить чудесное ощущение полёта. — Я больше не могу, — прошептал он. — Смотри на меня Док. Посмотри мне в глаза. Другая рука метнулась к его горлу и сжалась на нём. Он в ужасе распахнул глаза, хватнул ртом воздуха, но не смог втянуть в себя ни глотка. Пальцы на его члене сомкнулись ещё плотнее, задвигались совсем быстро, вверх-вниз, вверх-вниз, и он только смотрел, как по лиловой радужке чужих глаз плывут две луны, догоняют друг друга и сливаются в одно сиреневое пятно, и думал, что уже видел когда-то что-то похожее. Он всё-таки закричал, но из пережатого горла вырвался лишь жалобный хрип. Он подумал, что сейчас умрёт, и испугался, и задёргался, и желая освободиться, и веря, что эти руки не сотворят с ним ничего плохого. — Ты больше не посмеешь ничего сделать с собой, Док, — ровно сказал Монтана. — Без моего приказа — никогда и ничего не посмеешь с собой сделать. Ты нужен мне, Док. Ты понял? Он кивнул, и тогда ладонь на его горле разжалась, и он всхлипнул, потому что всё тело выгнуло стремительной судорогой наслаждения, каждая мышца дрожала и пела, и рвалась, рвалась, рвалась куда-то прочь. Да, понял, он всё понял, он всё выполнит, как прикажут, потому что иначе умрёт от этого прекрасного ощущения, просто провалится куда-то и не сможет выбраться оттуда один. Нет, только не это, только не это. Первым, что он увидел, было жёлтое кольцо вокруг поднявшейся совсем высоко луны. Он смотрел на неё, а она смотрела на него, и его голова всё ещё лежала на коленях Монтаны, из чьих круглых очков на него тоже смотрели две спокойные бесстрастные луны. — Всё хорошо, Док. Сначала он подумал, будто это вопрос, и хотел ответить, но потом понял, что не надо. Он надел очки и подумал, что с лабораторией творится что-то чудовищное… грязь, бардак, мусор… Всё выбросить, переделать, заменить, но только потом, когда он немного отдохнёт. О, у него так много дел, но сейчас он хочет просто побыть наедине с человеком, который держит его в своих руках. — Тебе чего-нибудь хочется? — спросил Монтана и кончиками пальцев, удивительно чуткими для таких больших и сильных ладоней, провёл по его колючим высохшим ресницам. Он помотал головой и улыбнулся. «Хочу, чтобы твоё лицо навсегда осталось таким, — подумал он. — Хочу, чтобы ты никогда не менялся. Хочу, чтобы эти минуты не прекращались. Хочу, чтобы ты остался со мной». «Хочу, чтобы ты так же зависел от меня, как я завишу от тебя». Пожалуйста, останься со мной… Он лежал, запахнувшись в свой халат и прижавшись щекой к тёплому пальто Монтаны. Чувствовал, как пальцы перебирают его волосы, и хотел, чтобы это не кончалось, чтобы никто не беспокоил его. Их. Вечно плыть в лунном свете, окаменев во времени, всегда, всегда, всегда. Пусть будет холодно, пусть будет усталость, он на всё согласен. И заранее дрожал, понимая, что всё скоро прекратится, гораздо скорее, чем ему хотелось бы, потому что мягкие руки уже поправляли на нём одежду, а он так желал, чтобы они замерли на его теле и не двигались, но никогда бы не сказал об этом. — А теперь пойдём, — мягко сказал Монтана, — ты нужен своему созданию. «Зато оно мне не нужно! — мысленно выкрикнул он. — Как вы не видите!» Но он сглотнул, встал, доверчиво взявшись за протянутую руку Монтаны, и шагнул с ним в темноту коридора, как всегда держась на шаг позади.