Нечто человеческое

— Они уничтожаются одно за другим! — Он в панике впился зубами в собственные пальцы и насквозь прокусил перчатку, и с ужасом посмотрел на выступившую кровь. — За этим они и были созданы, не так ли? Он резко отвернулся от окна. Монтана сидел в кресле и безмятежно и задумчиво улыбался, скрестив руки на животе, и смотрел не на него, а на плывущий за окнами дирижабля лес. Мирный пейзаж, в синеватом свете похожий на знакомые австрийские леса, но при свете дня видно, что растения там совсем другие. Правда он очень редко видел их освещёнными солнцем, ведь день был единственным временем суток, когда он привык отдыхать. — Да, — признал он, — за этим, но… но… — …но он щёлкает их, как орехи, не так ли? — подсказал Монтана. — Великолепная работа. Он заскрипел зубами: — Он ничего из себя не представляет! Случайность, глупая ошибка природы и мироздания! — Напротив, — улыбаясь, возразил Монтана, — вампир Алукард абсолютно естественен, как сам круговорот жизни и смерти, как огромная воронка, втягивающая в себя ткань этого мира и перестраивающая её по своему образу и подобию. Как чёрная дыра. Как гигантский мусорщик, уничтожающий то, что он считает ненормальным, — Монтана жмурился, словно большой сонный кот. — Ах. Это прекрасно, не так ли? — Это отвратительно! У него нет никакого права на силы, которыми он обладает! «В то время как я тратил годы, чтобы постичь то, чего он достигает щелчком пальцев! Несправедливо!» — едва не добавил он. Но то был старый разговор, и он уже знал, что ответит Монтана, и тот знал все его возражения, и оба знали, что останутся каждый при своём мнении. Это был единственный вопрос, по которому он никогда бы не согласился с Монтаной. — Вы же не считаете его на самом деле прекрасным? — беспомощно добавил он. Монтана тихо засмеялся. — О, он воистину чудовищно прекрасен. Дикая, первозданная, необузданная стихия, кое-как сдерживаемая парой жалких дамб. И всё только начинается, Док, всё только начинается, это были всего лишь первые капли дождя, преддверие прекрасного ливня, сметающего всё на своём пути. Он раздражённо стянул с руки прокушенную перчатку, отбросил её и стал рыться в глубоком кармане халата в поисках пластыря. Костяшки пальцев на левой руке у него уже были заклеены, и он не мог вспомнить, как давно менял повязку на них, не привыкнув заботиться о таких вещах. Монтана следил за ним из-под полуопущенных век, как за мечущейся мышью. — Мои существа гораздо дисциплинированнее и послушнее, — заявил он наконец, не в состоянии больше выдерживать этот изучающий лиловый взгляд. — Гораздо гармоничнее! — Не все, — поддразнивающе заметил Монтана. — Шрёдингер — ошибка! — вспылил он. — Очень удачная ошибка. Из всех твоих существ он — самый естественный. Лучший. — Его не должно было существовать! — Возможно, где-то он уже не существует, — сказал Монтана. — Как и каждый из нас. Он вздрогнул и впился взглядом в лунный диск. До полнолуния оставались сутки, и крошечная щербинка на серебристом боку почти не замечалась глазами, но она была и раздражала одним своим присутствием, своим несовершенством. — Это невозможно. Для человеческих существ время линейно. Для любых существ, чем бы они ни были! Снова раздался тихий шелестящий смешок. — Реальны не только настоящее и прошлое, Док. Или нереальны, как посмотреть. Возможно, мы все — только отголоски чьих-то мечтаний о будущем, которое никогда не настанет… — Зачем вы так говорите? — раздражённо спросил он. — Наука никогда этого не докажет. — Есть множество вещей, которые никогда не будут доказаны. Он нашёл в нагрудном кармане пластырь и принялся обматывать его вокруг пальца, неосознанно затягивая сильнее и сильнее, пока кожа опасно не побелела. — Если мы — мечтания, то чьи, по-вашему? — Он сделал паузу и постарался вложить в голос как можно больше скепсиса: — Творца? Монтана покачал головой и посмотрел на луну, которая летела меж облаками, но на самом деле, конечно же, оставалась на месте. — Об этом знает только сам мечтатель. — Как может что-то знать тот, кого не существует? Не существует, потому что мир слишком хаотичен, чтобы быть порождением чьего-то разума, вот что он хотел сказать, но подумал — при чём тут мир? Монтана словно прочитал его мысли: — Законов чужих снов мы никогда не постигнем, Док. — Всё существующее можно постичь, — упрямо сказал он. — Всё. Рядом с его тенью на пол упала другая, гораздо короче и круглее. Ему не нужно было поворачивать голову, чтобы понять, что Монтана сейчас стоит рядом, но смотрит по-прежнему не на его лицо, а куда-то вдаль. — И себя вы тоже считаете порождением спящего разума? — спросил он в последней попытке воззвать к рассудку Монтаны. — Может быть, и не спящего, — загадочно ответил майор. — Но я — совершенно точно чья-то летящая мысль. «Летящее воспоминание…» — Ваше тело, разум и душа принадлежат только вам, — сказал он, оправдываясь и защищаясь. — Помните? Только вам, и никому больше. — Забавно, не так ли? — иронично спросил Монтана. — Я, который всегда один, и вампир Алукард, который никогда не останется в одиночестве. «Вы не один», — молча возразил он и сжал кулаки. Опять вампир Алукард, снова вампир Алукард, это хаотичное, неорганизованное, непонятное существо, даже крошечные частички крови которого подчиняются с огромным трудом, до последнего сохраняя свою упрямую целостность. Может быть, и прекрасное, но оттого не менее… Он помотал головой, странным образом забыв, о чём думал секунду назад. Мелькнуло давнее воспоминание — широкая воронка в раскалённом золотистом песке, и муравьи, которые падают и падают в неё, скатываясь к центру, а сверху на них валятся новые и беспомощно карабкаются по спинам и головам своих сородичей. Он, ребёнок, потыкал в них палочкой, пытаясь понять, зачем они это делают, но так и не понял, и откуда взялась та воронка — тоже не знал. — Вампир Алукард восхищает вас уже полвека, — сухо проговорил он. — Не пора ли прекратить? Он сказал и тут же испугался, но тени облаков скрыли отражение его исказившегося лица. — О, Док, мы с этой идеей в некотором роде неразлучны, — сказал Монтана. — Я просыпаюсь с мыслью о прошлом, я засыпаю с мечтаниями о настоящем, ни на секунду я не забываю о своей цели. Он съёжился и обхватил себя руками. Это моя вина? — Уже поздно, Док, — усмехнулся Монтана. — Уже поздно что-то менять. Он посмотрел на его безжалостное лицо, одухотворённое мыслями о войне и крови, и не смог вспомнить, было ли оно таким же десять лет назад? Двадцать? Пятьдесят? Такое ли выражение застыло на нём той горящей осенью в Варшаве, или ему привиделся совсем другой человек в тот час, на пороге своей смерти, которая чуть не стала их общей? «Мои тело, разум и душа должны принадлежать только мне». «Как скажете, — ответил он тогда, — как скажете, только дышите». Дышите и не оставляйте меня. Он очень странно себя чувствовал сейчас, словно внутри его тела лопалась хирургическая нить на шве старого шрама. Не так больно, но всё равно странно, потому что он привык к ним, к нити и боли, и не знал, что делать без них. Он потёр горящий, как в лихорадке, лоб. К чему были все эти мысли, странное порождение нервных импульсов, стремительные сигналы в кору головного мозга, цепь нелепых ассоциаций? Должно быть, он просто устал. — Вы не один, — решился он наконец сказать. Монтана посмотрел на него со странным выражением смягчившегося лица. Как будто одновременно и жалел его, и досадовал. — Чтобы завершить то, что я собираюсь сделать, мне придётся остаться одному. И каждому из нас тоже, одному за другим. Игра уже началась, Док, её не остановить. — А как же я? — беспомощно спросил он. «Что будет со мной?» — Эйвондейл… — негромко начал Монтана. — Меня никогда так не звали! — оборвал он. — Почему вы не помните, что это не моё имя? Он отвернулся и запахнулся в халат, надеясь, что Монтана нежным прикосновением дотронется до него и разубедит, но тот не двинулся с места. — Мне жаль, — произнёс Монтана, но в голосе не звучало ни жалости, ни сожаления, и он вновь задался вопросом, откуда взялся этот скрытный человек с жестоким лицом и где его маленький майор? Это неправда. Тот, кто целую вечность назад представился ему как Максимилиан Монтана, никогда не был таким, и сердце у него сжалось от страшного чувства одиночества, потому что рядом с ним стоял незнакомец. — Неправда, — сказал он вслух. — Тебе придётся смириться, Док. — Я не хочу! — Очень жаль, — повторил Монтана. — Ничего уже не остановить, Док. И это очень, очень хорошо. Дирижабль летел много медленнее, готовясь снижаться. Он прижал ладони к стеклу и смотрел, как расступается казавшаяся сплошной стена деревьев. И всё отступило, все планы, заботы, идеи, которые не оставляли его ни на миг, перед одним острым желанием: чтобы «стена» замерла и завис дирижабль, и воздух застыл, а потом всё медленно начало бы двигаться назад, к прошлому. — Что сегодня на обед, Док? — спросил Монтана почти весело. Он заставил себя растянуть губы в улыбке и ответил, цепляясь за этот мимолётный призрак привычного быта: — Рулет из телятины, фасолевый суп с грушами, фруктовые блинчики и молочно-кофейный десерт. — Замечательно, — потёр руки Монтана. — Ты как всегда на высоте, Док. Уходя, он почти верил, что всё в порядке, но как никогда ему мучительно не хватало невысокой фигуры, которая шла бы вперёд него в темноту и указывала путь. *** — Дворецкий должен стать одним из лучших, Док. Он посмотрел на жалкое, распростёртое на операционном столе тело. Седые волосы, морщины, кожа, давно лишившаяся той упругости, что отличает молодых… Неприятное зрелище. Нет — отвратительное зрелище. Потом он перевёл взгляд на Монтану, лицо которого словно навечно было освещено отблесками пожара, отсюда не видимого. Здесь вообще было удивительно тихо, только монотонно звучал хрипловатый ровный гул приборов. — Вы считаете, он этого заслуживает? — бросил он, но сам уже цепко присматривался, привычно оценивая оказавшийся в его распоряжении материал. — Он — наша козырная карта, Док. Последний элемент, который довершит картину. Он взял в ладони узкую кисть с довольно длинными, хоть и не такими, как у него, пальцами, повертел её. Пощупал пульс, чтобы проверить, нормально ли тело отреагировало на наркоз, и замер на секунду, охваченный резким чувством deja vu — казалось, сотню раз он уже выполнял это движение, думая о том же самом и теми же словами. А потом чувство внезапно пропало, и он потряс головой, не в силах уловить и вернуть то восхитительное ощущение всезнания, что мгновение назад испытывал. Так всегда было, всю жизнь — он гнался за ним и каждый раз не успевал поймать. — Я не успею ввести элементы контроля, — с неохотой признался он. — Только обычную систему аварийного самоуничтожения. Монтана подошёл ближе и тоже склонился над телом, глядя на закрытые глаза. Там, за сомкнутыми веками, они пока сохраняли свой холодный и неприятный серо-сиреневый цвет, но вновь открыться им суждено было только густо-алыми, цвета крови и пожара. — Этого не требуется, Док. Он сам пойдёт сражаться за нас, потому что наши цели совпадают. — Вы ему верите? — Отчасти, — ответил Монтана с какой-то странной, мечтательной интонацией. — Полной и безоговорочной вере опасно существовать в наши кровавые дни. — Он может в любой момент предать нас! — Он сделает это не раньше, чем перестанет быть нам нужным. Не раньше. Понимаешь, Док? Он передёрнул плечами и повернулся к своим инструментам — вид их, разложенных в одному ему привычном и удобном порядке, иному человеку казавшемся хаосом, всегда успокаивал и взбадривал. — Нет! Он станет слишком силён, чтобы его можно было остановить! — Ты всегда споришь, милый мой Док, — с улыбкой сказал Монтана. — Споришь, а потом соглашаешься. «Потому что я боюсь того, что будет, если однажды я по-настоящему не соглашусь». Он торопливо помотал головой и обрадовался, что очки надёжно скрывают выражение его глаз. — Его добровольное участие придаст нашему делу некую… завершённость, — продолжил Монтана, словно действительно пытаясь его уговорить, а может — научить чему-то. Но зачем? Он и так готов был сделать всё, что от него требовали. Всегда. — Последний штрих, Док. Финальный аккорд. — Ведь нападение — это не симфония, — жалко возразил он. — Атака на Лондон идеальна и без дворецкого. Если вы позволите вервольфу… — Идеальность невозможна без логичности, Док. А у неё есть определённые каноны. У Ганса своя роль. У дворецкого — своя, такая невероятная и такая… предсказуемая. Только подумай, Док, какие прекрасные образы, какие талантливые актёры! Достойная девушка и чудовище, которое она считает рыцарем. Умирающие жители и пирующие на развалинах захватчики. Солдаты, выполняющие свой долг… и предатель. Он не первый раз слышал это, но упорно не хотел понимать, зачем Монтана так стремится создать к каждому действию противодействие. Ведь это разрушает прекрасную, с таким трудом спланированную и созданную картину — разрушает глупыми человеческими мотивами, всё на свете способными ввергнуть в хаос и грязь. — Вы правы, — выдавил он наконец. Монтана посмотрел на его руку, в которой был уверенно зажат пинцет. Пальцы не дрожали, и рука казалась неподвижной и закоченевшей. Будто бы принадлежала покойнику, он и сам это видел, но почему-то не обеспокоился странными реакциями своего невозможного, нелепого тела. — Ты всегда соглашаешься, Док, — снова повторил Монтана и слегка ему улыбнулся. У него отлегло от сердца. Майор ушёл, ступая мягко, словно не желал беспокоить его, погружённого в работу, и он ощутил, как внутри что-то потеплело при этой мысли. А ещё он испытал нечто сродни облегчению, потому что любая операция всегда требовала полной сосредоточенности, а он не мог до конца привести мысли в порядок, когда за ним наблюдал хоть кто-то. Даже Монтана. Невероятной, почти музыкальной гармонией своей работы он всегда предпочитал наслаждаться наедине с собой, и показывать хоть кому-то, как это прекрасно, казалось ему совершенно… чудовищным. Словно потрошить самого себя перед толпой. Он, как всегда, безмятежно насвистывал себе под нос, что решался делать лишь в полном одиночестве. Время пролетело так быстро, как будто кто-то подкручивал невидимыми пальцами стрелки часов, и он понял, что почти закончил, лишь когда взял салфетку, чтобы стереть со лба капельки пота, и удивился, что она уже насквозь мокрая, хотя обычно он тщательно следил за тем, чтобы этого не допускать. Он почувствовал слабую досаду из-за вынужденной торопливости, но вместе с тем его заполнила гордость. Он несколько минут молча стоял, крутя в пальцах салфетку, и наслаждался видом того, как заканчивается преображение тела на операционном столе. Путь от несовершенства к совершенству, такой же плавный и прекрасный, как роза, разворачивающая лепестки под солнцем, как преображение гусеницы в коконе… …или как распад клеток под воздействием процессов гниения. А потом его новое создание попыталось вскинуть руку — та неловко качнулась в воздухе и бессильно упала на стол, удержанная ремнём, который на самом деле не должен был представлять для неё никакой преграды. Он поморщился. — Док? — спросило оно негромко, голосом, в котором сквозь напускное спокойствие всё равно пробивалось ликующее удивление. — Уже всё? Он сделал шаг вперёд и навис над столом, зная, что его лица не видно из-за яркого света ламп. Создание прищурилось и испытующе на него посмотрело, явно прямо в стёкла очков, отчего ему на мгновение захотелось отвернуться. Тёмно-алые глаза моргнули, раз, другой — и вдруг их радужка снова выцвела до холодной, с проседью серебристого и сиреневого синевы. Расчётливой, осознающей, издевающейся. Он замер, охваченный чудовищным испугом — и этот бесстрастный взгляд, и вид чёрных, разметавшихся по светлой коже волос были ему знакомы и неприятны, но он не помнил, почему, и был способен только осознавать, что натянувшаяся между ним и созданием ниточка неприязни всё крепнет и крепнет, точно самая странная в мире пуповина. Он заставил себя ухмыльнуться, положил руку созданию на грудь и довольно грубо надавил, вынуждая вновь расслабиться на столе. И тут же убрал ладонь, словно её жгло сильное и размеренное биение сердца под рёбрами. Кожа была такой же холодной, как и его хирургическая перчатка. Создание неохотно подчинилось, не сводя с него недоверчивого и немигающего взгляда. Он от ярости стиснул зубы. — Док? — Ещё не всё, — процедил он. — Кое-что не закончено. Создание оставалось напряжённым, и его злило, почему оно не считает нужным безоговорочно ему доверять, ведь здесь и сейчас он должен был быть для него главным — тот, кто держал биение его пульса в своих руках, тот, кто вылепил его из глупого и жалкого человеческого материала, тот, кто подарил ему жизнь и силу. Неблагодарное, неблагодарное! — Ещё не всё, — повторил он вполголоса. Когда вновь заалевшие глаза закрылись, он тоже зажмурился, но лишь на секунду и подумал почему-то о том, что у создания есть имя. И у него оно, кажется, тоже когда-то было.