Sweet home Alabama.

Простите, но мне нужно было его сломать... __________________________________________ Утро этого вторника началось со скандала. Я проснулся после трехчасового сна (я едва уснул, и ты знаешь причину моей бессонницы) и услышал тихую ругань, звенящую откуда-то с первого этажа. Два грубых голоса невнятно перебивали друг друга, нехило разбавленные ругательствами. Я не знал, разбудили ли эти возгласы Сэма, который поразительно крепко спит по утрам, но надеялся, что его сон не был нарушен этим скандалом за завтраком. Я тихо спустился по лестнице и прошел в зал, но так и не решился зайти на кухню, где Бобби и Джон решили выяснить отношения в семь часов утра. Конечно, это же самое прекрасное время для скандала. - Они дети, Джон, - не нужно быть гением, чтобы понять, что речь идет о нас с братом – единственной причине ругани в этом доме. Интересно, с чего началась эта перепалка, и кто первый бросил гневное слово в адрес другого? – Хватит относиться к ним так, словно они солдаты. - Я готовлю их к взрослой жизни, - Джон уперто настаивал на своем, даже не думая уступать старому другу. - Да что ты говоришь? Детям в их возрасте говорят, что нужно предохраняться и ни в коем случае не курить дурь! – я невольно нахмурился. Отец действительно никогда не заговаривал с нами о подобных вещах, обучая лишь премудростям охоты. Словно он даже не думал о том, что нам нужно знать иную сторону жизни, а не жить с клеймом охотника на лбу. - У них есть головы на плечах, и с этим они разберутся сами, - мужчина ударил кулаком по столу. – Ты же знаешь, как опасен мир, Бобби. Ты, черт возьми, похоронил из-за нечисти свою жену, - Джон давил на больное, а может, просто не думал. Но на Сингера этот прием подействовал, однозначно. Старик тут же замолчал, тяжело вздыхая, и так и не нашел, что еще сказать. - Черт с тобой, - буркнул он, вновь надевая маску старого ворчуна. – Делай, что хочешь. У меня и без тебя забот полно, - послышались шаги, скрип двери и свист ветра. Видимо Роберт вышел на улицу, и, вероятнее всего, пошел в гараж, чтобы выпустить пар. Бобби часто торчал там, когда настроение было паршивым, а сегодня у него явно был повод пойти уединиться. Ведь Джон полез туда, куда даже заглядывать не следовало – он нагло напомнил старику о его утрате, которая оставила на сердце Сингера ноющий, вечно зудящий шрам. В такие моменты я ненавидел отца. Но никогда, поверь, абсолютно никогда не признавался себе в этом, отчаянно веря в искреннюю безоговорочную любовь к своему родителю. Я должен был уважать и ценить отца. Разве в других семьях так не заведено? Ты бы, наверное, посчитал это глупостью. Быть преданным псом не круто, правда? Но таков был мой путь, по которому меня вели на коротком поводке, не давая сойти с дистанции. И я хотел разорвать все это, но вечно находил отговорки, оставаясь в жестких руках семьи. И меня все устраивало. - Доброе утро, - я не хотел говорить, но слова вырывались сами собой, потому что так надо. Я прошел на кухню и взглянул на уставшего отца, который явно не выспался этой холодной ночью. Возможно, он копался в газетах, стараясь найти нам дело, а может просто думал о жизни... Кто ж его разберет? Но Джон был явно не в духе. И это, если честно, немного пугало. - Ты уже встал? – спросил он у меня так, словно я его галлюцинация. – Отлично. Я нашел дело, всего в паре часов езды. Несколько жертв с вырванными сердцами… - Вервольфы, - выдохнул я, вспоминая все наставления отца. Тот часто рассказывал о тварях и способах их устранения. - Именно. Собирайся, мы едем туда. Там, похоже, целая стая. За последний месяц погибло десять человек. - Так точно, сэр, - я кивнул, вновь почувствовав себя рядовым солдатом, и быстро помчался в свою комнату. Мое сердце билось, как бешеное, а на душе засел легкий испуг. Я не знал, что ждет меня на этой охоте, но мне чудилось, что поездка в соседний город кардинально изменит мою жизнь. И я не ошибся.

***

Весь вторник прошел впустую: полдня мы провели в дороге, а остатки потратили, пытаясь найти логово мерзких тварей. По закону жанра убежище сердцеедов оказалось в отдаленном лесном домике, и мы с отцом решили подождать до утра, чтобы застать тварей врасплох и убить их без лишнего шума. Все это время отец не проронил ни слова не по делу, словно я был частью мебели, элементом ландшафта, но никак не его сыном. Конечно, он все еще злился на меня, не желая и смотреть в мою сторону, а я никак не мог найти в себе сил, чтобы вымолвить тихое: «Прости». Просто потому что я не чувствовал себя виноватым. Нет, я ощущал вину, но не перед ним. Я думал о Сэмми, сидящем за Шекспиром с забинтованной рукой, и мое сердце болезненно сжималось. Вот перед кем я должен был извиняться до посинения, стоя на коленях и глядя в родные глаза с искренним сожалением. Но никак не перед отцом. Эти мысли не выходили из моей головы, не давая нормально сконцентрироваться. Я бесшумно поднимался по лестнице на второй этаж и думал о Сэме, чьи руки были изранены, а на лице проступил синяк. Как я мог допустить такое? Как мог оставить его одного? Если бы вина был материальной, она бы рухнула на меня огромным слоном и размазала по деревянному полу, не оставляя и единой целой косточки. Она перемолотила бы меня, стирая с листа жизни и выкидывая мой образ из голов всех, кто меня знал. И, знаешь, такой расклад, на самом деле, меня полностью устраивал. Я хотел бы исчезнуть из этого мира, прихватив воспоминания о себе. И меня бы не стало. И не осталось бы в памяти других. Так сказать, полное исчезновение. В домике было тихо, даже слишком. Я обошел весь второй этаж, но ничего так и не нашел, словно в этом доме никто никогда и не жил вовсе. Кровать стояла заправленная, на всех предметах пролегал толстый слой пыли. Электричество, как и вода, было отключено. - Все чисто, - заглядывая в последнюю комнату, прокричал я. Я развернулся, чтобы выйти из темной ванны и вдруг увидел вытянутый силуэт, мелькнувший в дверном проеме. Кто-то высокий и широкий бросился на меня. Я не видел лица, лишь глаза, налитые кровью, словно светившиеся в темноте, и в этом взгляде я увидел невыносимую жажду. Вервольф бросился на меня, обнажив свои острые клыки и вгрызаясь ими в мое плечо. Нет, он не укусил меня, лишь порвал ворот старой куртки, но этого хватило, чтобы напугать меня до полусмерти. Я замахнулся серебряным клинком, прорываясь через собственный страх, словно через непроходимую чащу. Его ветки кололи меня, сковывая и мучительно добивая, но я знал, что нельзя так просто сдаваться. Эмоции ничего не значат, они ничего не решают… Повторял я про себя, замахиваясь клинком и раня зверя, который протяжно рычал от каждого моего удара, но все еще уверено рвался вперед. - У тебя вкусное сердце, - проревел вервольф, выбивая из моей руки клинок и опрокидывая меня на пол. – В нем столько боли и страха, - мужчина провел языком по моей шее, и я дернулся, чувствуя дыхание смерти на своих щеках. – А сколько в нем желания сгинуть, - зверь порвал на мне футболку и провел по коже когтями, от чего мое тело крупно задрожало. Боялся ли я смерти, или и вправду ждал ее, как спасительницу? Я не знал, да и сейчас не знаю. Но тогда я не мог даже пошевелиться, наблюдая, как его когти медленно спускаются по торсу вниз, к ремню брюк. - Отпусти, - прохрипел я, глядя в глаза, пожирающие меня. Я видел в них похоть и сильный голод, а еще интерес, такой, который бывает у кошек, гоняющих по подполью мышей. Они загоняют полевок в угол, ранят и отпускают, давая лживые надежды. А потом, достаточно поглумившись, убивают. Да, я чувствовал себя мышью, израненной, но еще живой. Правда, в отличие от серых норушек, я не верил в то, что спасусь. - О, нет, - ублюдок провел языком по моим ключицам. – Ты слишком аппетитный, - он вдруг начал расстегивать мои брюки, и я задергался, понимая, к чему клонит этот верзила. – А еще ты такой лапочка… - Не трогай меня, нет, нет! – я закричал, не в силах совладать со страхом, захватившим мое сознание целиком и полностью. Этот недочеловек с красными глазами и длинными грязными волосами, небрежно собранными в растрепанный хвост прижимал меня к полу и мучительно медленно раздевал, вылизывая мою кожу и дурея, словно от дозы. А я все бесполезно барахтался, стараясь вырваться из этих сильных рук, и кричал, едва сдерживая просившиеся наружу слезы. - Восхитительный, - вервольф одним рывком стянул с меня брюки и тут же сжал мои бедра, оставляя на них крупные царапины от острых когтей. Я взвыл и выгнулся, не в силах сдержать стон боли, что несказанно порадовало эту нечисть. – Да, кричи, я хочу, чтобы ты кричал, малыш, - он приставил мой же клинок к моему горлу. – Умоляй, чтобы я взял тебя, сученыш, или я трахну тебя этим клинком. Боже, боже, где же отец? Неужели он бросил меня, оставил умирать родного сына из-за того, что я не справился с заданием. Из-за того, что схалтурил? Или он уже давно умер, и другие вервольфы вовсю обгладывали его кости, пока этот ублюдок развлекался со мной, словно я его личная игрушка? - Ну же, - он сильнее надавил на клинок, и резкая боль пронзила шею. Теплая жидкость, полившись из раны, стекала на пол, образуя на нем небольшую лужу. - Иди к черту! – я плюнул в лицо твари, едва веря в происходящее. Мне казалось, что я сошел с ума, и моя психика порвалась, как пленка в заслушанной до дыр кассете, которая спуталась и намоталась на катушки магнитофона. Я не мог думать, лишь ощущал его бесконечные удары, наносимые плотно сжатыми кулаками. Боль резкими вспышками проявлялась то тут, то там, больше всего концентрируясь на ребрах и солнечном сплетении. От последнего удара, особо сильного и резкого, я согнулся пополам, невольно прижимаясь к вервольфу, и тот стал вылизывать мое лицо, часто попадая своим мерзким языком на мои губы. Я вновь рухнул и с трудом сделал вдох, ощущая себя невыносимо жалким. Тело болело во всевозможных местах, сознание дрейфовало, не желая участвовать в сцене моего изнасилования. Верзила скалился, раздвигая мои ноги и устраиваясь между ними. А я уже не кричал, лишь резко подергиваясь и изнемогая от страха. - Лучше просто убей, - я сказал это, или лишь подумал? - Это будет слишком просто, - он полоснул своими когтями по моему животу, вырывая из меня новую порцию криков. Я пытался сдерживаться, но уже не мог. Смерть коснулась меня, а значит вырываться бессмысленно. Прости меня, Сэмми, за то, что так покидаю тебя. Боже, какая отвратительная кончина. А я-то надеялся уйти, как герой. Что-то рассекло воздух, свистом впиваясь в уши. В следующий миг голова вервольфа рухнула на меня, заливая мою грудь горячей вонючей кровью. Я откинул отсеченную башку и посмотрел в сторону дверного проема. Отец стоял, весь избитый и окровавленный, а в его руках покоился серебряный тесак, весь перемазанный кровью клыкастых тварей. Он пришел за мной. Он не оставил меня. Боже, отец я люблю… - Ты за рулем, - буркнул он, обрывая поток моих мыслей. – Я слишком устал, пока вытаскивал тебя из этого дерьма, - и он просто вышел из ванной, оставляя меня избитого и испуганного лежать под огромной обезглавленной тушей. Я думал, что это я сошел с ума. Но теперь-то я понял, что это отец давным-давно чокнулся.

***

Мы добрались до мотеля, обработали друг другу раны и поехали домой. Джон мирно спал на пассажирском сидении, видимо совсем не задумываясь о том, что его старшего сына чуть не изнасиловал монстр. Возможно, он считал, что я достаточно сильный, чтобы просто выбросить это из головы и спокойно жить дальше. Но сам я не верил в то, что образ этого маньяка-сердцееда не будет преследовать меня по ночам. И, кстати, я не ошибался. Я ехал в тишине, нарушаемой лишь тихим сопением отца, и мечтал резко дернуть руль и сбросить машину в кювет или, того лучше, с моста. Мы бы рухнули, перевернулись и непременно погибли, решая тонну проблем одним лишь движением руки. Я бы обрел свободу, по которой так давно грезил, и избавил Сэмми от горе-отца, вручая его заботливому дядюшке Бобби. Но я не мог этого сделать, просто не мог. Да, я был тем еще слабаком, но в этот раз я нашел своей слабости оправдание. Мне безумно было жаль детку. И я бы не простил себя, если бы даже просто поцарапал ее.

***

- Ничего не говори им, - голос отца звенел со всех сторон, отражаясь от высоких черных стен, устремляющихся далеко ввысь. Потолка не было видно, и я даже не знал, есть ли он там, или надо мной расстилался черный бездонный космос, поглотивший меня и уносящий куда-то вдаль. – Они не должны узнать, что произошло, - Джон говорил громко, почти выкрикивая эти слова, но я никак не мог понять, откуда слышу его приказы. Я стоял один, вернее, я висел в темноте, обрамленной стенами. - Я и не собирался что-то говорить Сэмми и Бобби, - выдохнул я, не узнавая собственный голос. Слишком уж он дрожал, будто я был чудовищно напуган, да и хрипел так, словно я давным-давно ничего не пил и в горле пересохло. Что со мной? Где я? Откуда говорит отец? - Врешь! – отец закричал, и стены вдруг начали трескаться с противным хрустом, будто там, за обоями, кому-то ломали кости. Трещины расползались и сочились кровью, которая быстро мчалась по гладким обоям вниз и капала в пустоту. Пронзительный крик вознесся внутри помещения. Боже мой, где я, пожалуйста, помоги! Мне страшно среди крови и чьих-то надрывных криков. Кости хрустели за стенами, крик так же звенел в воняющем кровью воздухе. Я огляделся и вдруг понял, что кричу я сам. Но я не мог остановиться, продолжая рвать истерикой горло. Воздух в легких, как назло, не заканчивался, и я продолжал кричать, чувствуя, что схожу с ума. Закрыв глаза, я все орал, а потом вдруг онемел от резкого ощущения почвы под ногами. Я открыл глаза и вновь оказался там, в той хижине посреди леса. И этот вервольф, черт бы его побрал, стоял прямо передо мной, и улыбался, обнажая свои клыки. - Малыш, - хмыкнул он, подходя ближе. Я сделал пару шагов назад и уперся спиной в стену, от чего липкий страх холодком заскользил под кожей. - Отвали, клыкастый, - я хотел вытянуть руки, чтобы принять защитную стойку, но не смог. Сильная боль в плечах вдруг врезалась в сознание, и я заголосил, боясь посмотреть на свои руки. Но я все же бросил быстрый взгляд вниз. Рук не было. Они были вырваны с корнями и лежали в окровавленной ванной, измазанные взбитыми сливками, словно праздничный торт. Одинокая розовая свечка была зажата меж охладевших пальцев, и воск стекал на бесчувственную кожу. - У тебя ведь скоро праздник, малыш, - боль заглушалась его нечеловеческим голосом, - отметим заранее, м? – вервольф прижался ко мне и, обняв, погладил спину своими когтистыми лапами. - Я, кажется, уже просил тебя пойти к черту! – и я вновь плюнул, но в этот раз вместо слюны была кровь, горячая и тягучая, которая растеклась по его потному лицу и каплями осталась на ресницах. - О, поверь, я пойду туда… - он резко прижал меня к стене и впился зубами в мою шею, откусывая от плоти и глотая, даже не пережевывая. Господи, это слишком больно, слишком тяжело, черт возьми! Я не могу, просто не могу вытерпеть это! – но тебя заберу с собой! Кровь была повсюду, она рвалась из меня литрами, но никак не кончалась. Мой собственный крик смешался с рычанием зверя, обгладывающего мои плечи. Запах крови почему-то отдавал цитрусами, и я никак не мог понять, откуда здесь мог взяться столь нелепый аромат, но он как-то по-особенному извращал и без того омерзительную картину. А потом будто на повторе, раз за разом вервольф разрывал мою грудную клетку, пытаясь добраться до сердца и съесть его в пару укусов. Он что-то кричал, снова и снова, и с каждым повтором его голос все больше и больше напоминал голос отца. Свеча догорала за считанные минуты и появлялась снова, оповещая о том, что эта пытка не закончится никогда. Сливки медленно оседали в крови, словно тающий снег, а затем вновь сугробами укрывали вырванные руки. И лишь голос менялся, все больше и больше напоминая Джона, а вскоре и лицо вервольфа стало принимать знакомые черты. - Не нужно, отец! – крикнул я после сотого догорания чертовой свечи. – Прошу, отпусти меня…. - Ты хочешь свободы? – Джон вдруг отстранился, наконец, услышав мои бесконечные мольбы и размыкая круг повтора. – Прости, малыш, но твое сердце давно принадлежит лишь нам. И он, наконец, вырвал его из моей груди.

***

Я открыл глаза и рвано выдохнул, ощущая стук собственного сердца, бешено бьющегося об ребра. Мое лицо было влажным от слез, губы дрожали, а тело ныло во всевозможных местах. Сколько длился этот кошмар? Мне кажется, что я проспал несколько суток, а может, провел в лапах вервольфа-отца пару-тройку недель. Метнув взгляд на часы, я засмеялся. Ты в жизни не поверишь, сколько продлился мой сон. Я спал пятнадцать минут. Пятнадцать минут, представляешь? И за эти чертовы мгновения я умудрился сломаться, словно хрустальная ваза, небрежно скинутая со стола. Я чувствовал себя осколками, и каждый скол ныл, рыдал о минувшей целостности, точно зная, что ему уже никогда не собраться воедино с остальными частями, так же ревущими всего в паре сантиметров. Да, это глупо, я знаю. Но именно так я чувствовал. Я вроде был цел, не смотря на все раны, вьющиеся по телу. Но я вдребезги. Я поднялся с кровати, ощущая острую надобность забыться. Не помню, как я добрался до ванны и, раздевшись, забрался под струи обжигающе горячей воды, но то, что почувствовал в тот миг, помню по сей день. Обжигающая жидкость вгрызалась в свежие царапины, заставляя меня выгибаться и стонать от острой, тупой боли, которая отрезвляла рассудок, насильно склеивая меня по кускам. И я с каким-то особым наслаждением крутил вентиль горячей воды, чтобы подбавить жару, и сжимал челюсть, пытаясь случайно не выпустить крик. Пар окутал меня, ранения беззвучно кричали, свежая кровь смешивалась с прозрачной водой и утекала вниз. Я резко крутанул холодный вентиль и выключил горячий. Ледяная вода хлынула, выбивая из тела дух и опустошая голову от жутких воспоминаний и снов. В моей голове было совсем пусто, и я радовался этой пустоте, рухнув на колени и уткнувшись лбом в стену, позволяя воде унести меня в водосток. - Когда я выйду из ванны, я забуду обо всем и пойду дальше, - уверял я сам себя едва слышно. И я внушил себе это, навешав на уши лапши и выйдя из ванны прежним Дином Винчестером, юным солдатом с пошлыми шутками и вечной улыбкой, который никогда не сталкивался с чем-то ужаснее вендиго. И я долго верил в эту ложь. До сих пор верю. Ведь только этот самообман помогает мне жить.

***

Утро четверга пришло слишком неожиданно, поздним рассветом заглядывая в грязные окна. Я открыл глаза, покрасневшие от очередной бессонной ночи, (да-да, я так и не смог заснуть после этого кошмара), и устало посмотрел в потолок, стараясь ни о чем не думать. Но назойливые образы всплывали где-то на уровне подсознания, едва ощутимо сбивая мое дыхание. Знаешь, в то утро мне было очень тяжело. Ты даже не представляешь, как страшно было закрывать глаза, точно зная, чей образ тут же выберется из глубин памяти. Но я продолжал лежать и моргать, словно мне все равно на то, что чертов монстр чуть не поимел и не убил меня в пыльной уборной. И я старательно врал себе, будто безразличие отца в этой ситуации было самым верным решением. Сейчас это кажется смешным, но тогда было единственным выходом из ситуации. Я поднялся с кровати и тут же пошел в мастерскую, чтобы побыть немного с Плимутом, ждущим своего хозяина в стареньком гараже. Эта машина стала моим спасением, моим лекарством от всех невзгод, закинутых на плечи, и я готов был жить в ней безвылазно, ведь она напрочь выбивала все мысли из моей головы. Весь день я проторчал в гараже, тупо раскинувшись на заднем сидении Плимута и слушая музыку. "The Rolling Stones", "Metallica", "Led Zeppelin", "Misfits" и многие другие группы играли для меня весь день напролет, а мне и нужно-то было только переставлять кассеты, которые пока что покоились в коробке на водительском кресле. Жаль, что Плимут не мой. Я влюбился в эту машину еще тогда, когда Бобби спросил, не хочу ли я поработать над грудой металлолома. А когда я впервые сел за руль и помчался по скоростному шоссе, то понял, что эта машина – единственное, что есть в моей жизни. Она была словно создана для меня, но, увы, принадлежала другому, а мне не хотелось думать об этом. Только не тогда, когда моя музыка играла на весь гараж. Тогда Барракуда была еще моей и только моей машиной, которая покоилась бы на свалке, если бы я не восстановил ее. Но я знал, что скоро она умчится вдаль, и я больше не смогу послушать свои любимые песни в ее салоне. А потом пришел Бобби, и сказал, что ее заберут завтра, представляешь? Мою отдушину, моего лучшего друга укатят за тысячи миль в мой день рождения. Но я все равно был рад, что смог восстановить эту черную лошадку и подарить ей жизнь, которую она заслуживала.

***

Предпраздничную ночь я провел в объятьях кошмаров. Нет, в этих снах не было оторванных рук и озабоченных вервольфов, но было в них что-то такое… Господи, даже слов подобрать не могу. До самого утра меня сопровождал запах гнили и сырой земли, страшные израненные тела время от времени мелькали перед глазами. Пространство, по которому я брел, сжималось до размеров гроба, превращаясь в безумно тесную клетку, и вдруг резко разрасталось так, что стены скрывались где-то за горизонтом. Я пытался понять, что творится вокруг, но не мог: сознание не давало подсказок. А на утро, когда я, наконец, разлепил глаза, искать логику в этих кошмарах уже не было смысла. Мне не хотелось поднимать свое тело с кровати и отправлять его в этот жестокий мир. Нет, прошу, только не сегодня. В этот день восемнадцать лет назад я зачем-то родился на свет, и до сих пор так и не понял своего предназначения. Возможно, мама бережно вынашивала меня девять месяцев под своим сердцем, точно зная, что затем она родит Сэмми, которому нужна будет защита. Да, версия смешная до безобразия, но иногда мне действительно казалось, что так оно все и было. Может, они и не хотели меня. Нет, вру, мама точно меня любила. Я мало что помню с детских лет, но искреннюю нежность в ее глазах я запомнил раз и навсегда, как и голос, иной раз зовущий меня во снах с особой любовью. Конечно, брата она любила больше, но ему не досталось столько маминой заботы, сколько перепало мне. По крайней мере, мне так казалось. А вот отец не любил меня. Точно тебе говорю. Он был повернутым охотником, воспринимавшим меня, как своего верного солдата. И если и были в его очерствевшем сердце светлые чувства, то они точно были адресованы не мне: вся отцовская любовь досталась Сэмми. Но я не злился на это, хотя надо бы. Отец научил меня уважать его, и я сам порой забывал, что он не просто мой начальник. И сейчас мне не хотелось спускаться к нему, потому что я не знал, что ждет меня на кухне старика Бобби. Может, там уже вовсю суетится вся родня, а возможно никто и пальцем не шевельнул. Кто ж нашу семью разберет-то? Я нехотя вылез из кровати, вернее сказать, рухнул с нее на пол и, ударившись локтем и израненной лопаткой, тут же окончательно проснулся. Тело ныло до невозможности, и в этом была виновата не только стычка с ублюдком вервольфом, но и день, проведенный на заднем сидении Плимута. Все-таки там для меня было тесновато. Умывшись и приведя себя в неотразимый вид, я спустился вниз и тут же увидел отца с братом, сидящих за кухонным столом. Они что-то обсуждали, совсем не обращая на меня внимания, а на скатерти, неприлично розовой для этого дома, лежала какая-то длинная плоская коробка, замотанная темной тканью и обмотанная простой толстой бечевкой. - Салют! – я махнул рукой, привлекая к себе внимание. Они тут же замолчали и посмотрели на меня. – Эй, сегодня великий день, - я улыбался так широко, как только мог, хотя мне этого совсем не хотелось. - Что, «Рэд Сокс» приезжают к нам на игру? – издевался отец, смотря на меня с улыбкой. Его хорошее настроение было шатким, но, все же, оно было, и я очень благодарен этому. - О, нет, все куда круче, - я сел на стул, стоящий возле отца, и потянулся к свертку. Сэм тут же хлопнул меня по руке, но его жест не возымел нужного эффекта. – Мне сегодня восемнадцать! – я притянул к себе коробку и нетерпеливо развязал бечевку. - Ведешь себя как малолетка, - Сэм закатил глаза, но улыбку сдержать все-таки не смог. А когда я открыл коробку и вынул оттуда нож Toccata. N690*, он и вовсе засмеялся, увидев мое лицо. Боже, этот нож был самым потрясающим из всех, что я когда-либо видел. Я бы даже назвал его тесаком, которым можно рубить головы тварям без затруднений. Прекрасное орудие для прекрасного охотника. Просто чудо. - Береги его, Дин, - отец похлопал меня по плечу. – Он дорогой. - Я знаю, - схватившись за рукоять, я поднял нож вверх и залюбовался. Да, с таким тесаком я бы не попался в лапы того вервольфа, а завалил бы его сразу, как только тот перешагнул порог. - А теперь иди во двор, - отец непроизвольно кивнул в сторону входной двери. – Бобби хочет что-то тебе сказать. - Есть, сэр, - я поднялся со стула, но покинул кухню далеко не сразу. Сэм повис на мне и долго поздравлял, а я прижимал его к себе и чувствовал себя по-настоящему счастливым. В тот миг мне казалось, что у меня идеальная семья. Но этот миг, естественно, был огромной ложью.

***

- Доброе утро, - прохрипел старик сразу, как только заметил меня. Он стоял возле красавца Плимута и протирал его, готовя к отправке. – Шикарный сегодня денек, да? - О, да. Даже не верится, что сейчас зима в самом разгаре, - подтвердил я, глядя на ярко-голубое небо, впервые за долгое время не затянутое тяжелыми снежными тучами. Сегодня погода ликовала, невольно поднимая настроение всем жителям этого дома, в котором так редко выдавались подобные дни. - Ну, иди сюда, малыш, - Бобби вытянул руки и, обняв меня, похлопал своими мощными руками по спине, едва не выбивая из меня дух. – Совсем вырос. - Ты же не собираешься разводить сопли? – со смешком спросил я в его манере, разрывая объятия. - Ха, еще чего! Тебе только повод дай, сразу разнежишься, как девчонка, балбес, - заворчал старик. Я засмеялся, искренне так, по-доброму. Впервые за эти дни на моей душе стало так легко. - Никогда не меняйся, - сквозь смех произнес я, в глубине души надеясь, что Бобби не станет что-либо отвечать на это. – Ты очешуенный. Сингер посмотрел на меня, подумал всего пару секунд и улыбнулся: - Балбес. Несколько минут мы говорили о всякой ерунде. Бобби всеми силами пытался вытащить из меня историю о том, что произошло на охоте, но я лишь отшучивался, не желая рассказывать о вервольфе и всем том дерьме, свалившимся на меня в ту злополучную среду. - Тебя словно прокрутили в мясорубке, но ни ты, ни Джон не хотите говорить об этом. - Я просто бэтмен, Бобби. Мы хотели скрыть это от общественности. - А, черт с тобой, - вновь затарахтев, как старый трактор, Сингер отмахнулся. – Вечно вы, Винчестеры, молчите не тогда, когда надо, - он достал из бардачка Плимута документы с ключами, и протянул их мне. – С минуты на минуту сюда приедет хозяин машины. Так что стой тут и жди, если все еще хочешь лично вручить ее новому владельцу. - Конечно, хочу, - я выхватил документы и бросил взгляд на дорогу, тянущуюся от стоянки за горизонт. Скоро там, на шоссе, покажется автомобиль. Он плавно подъедет к воротам, заедет на участок и остановится возле меня. Оттуда выйдет какой-нибудь мужчина, выхватит у меня ключи и умчит Барракуду вдаль. Да, я помню, как стоял возле красавца и ждал этого, не зная, что почувствую, когда жеребца угонят за пределы штата. Сингер ушел в дом, уселся в кресло возле окна и почему-то смотрел на меня. Он пил пиво и не отводил от меня внимательного насмешливого взгляда, а я делал вид, что не замечаю его, но с каждой секундой это давалось мне все сложней. Через несколько минут я не выдержал, повернулся в сторону Бобби и беззвучно мотнул головой и дернул руками, как бы спрашивая: «Ну чего тебе, старый хрен?». А он засмеялся, пусть я и не слышал его хриплого смеха, и выразительно посмотрел на свою ладонь, как бы прося меня сделать то же самое. Я посмотрел на руку, в которой держал документы с ключом от Плимута. На всех бумагах стояло мое имя. Черт подери, эта машина принадлежала мне. Я взглянул на Бобби неверящим взглядом, а он улыбнулся и одними губами произнес: «С Днем Рожденья, сынок!». Плимут достался мне. Я сам собрал себе свою машину. Я так долго и старательно чинил красавца, зная, что он точно умчится вдаль, оставив меня позади, но был чертовски неправ. Барракуда моя. Моя, моя, моя! Я не помню, как прыгал тогда по стоянке от счастья, но, если судить по смеху старика, доносящемуся из дома, я едва ли не доставал до облаков. У меня появилась машина. Да еще какая, господи! Плимут Барракуда тысяча девятьсот шестьдесят пятого года! Это же просто мечта на колесах, а не старенькое подержанное авто! «God gave me everything I want Come on I'll give it all to you God gave me everything I want Come on I'll give it all to you»** Строчки песни вертелись в моей голове, а возможно я еще и пел, не помню. Помню только, как радость рвалась отовсюду, сочилась из меня и дрожала в воздухе, не давая даже нормально дышать. Я же говорил тебе, что если бы Бобби был моим настоящим отцом, то я был бы самым счастливым подростком на всем белом свете? Именно тогда я и понял, что именно Бобби и стал для меня тем, кого мне хотелось назвать папой, хотя и до этого момента в мою голову не единожды прокрадывалась эта мысль. И если бы я был Дином Сингером, это возможно звучало бы не столь звучно, но зато вся моя жизнь была бы совершенно иной. Но я был Винчестером. И поэтому моя радость не длилась вечность. - Какого черта, Бобби? – закричал Джон, подойдя к старику, тыча в мою сторону пальцем. – Ты подарил ему машину?! – отец, казалось, сейчас просто рванет. – Ты же понимаешь, что это слишком дорогой для него подарок, и мы просто не можем его принять! - Да брось, - Сингер отмахнулся, - у парня праздник. Неужели я не могу его порадовать, в конце-то концов? – старик поднялся с кресла и посмотрел отцу прямо в глаза. – Не будь таким балбесом и просто скажи спасибо за то, что я люблю твоих сорванцов, как собственных детей. - Как будто тебя кто-то об этом просил, - Джон зло отмахнулся и вышел из дома, тут же направившись в мою сторону. Помню, как я тогда испуганно посмотрел на Плимут, едва сдерживаясь, чтобы не запрыгнуть в него и укатить куда подальше, сбегая от разозленного до чертей отца. Он мог с легкостью порвать документы, вышвырнуть ключ или сделать еще что похуже... Но вместо этого он лишь подошел ко мне и посмотрел на меня так, словно я вовсе не его сын, а вонючая куча навоза. - Откажись, - прозвучало слишком громко и резко. Отец не злился, он пылал, едва сдерживая свой гнев в сжатых до боли кулаках. Холодным взглядом он сверлил Плимут, словно пытаясь уничтожить машину взглядом, и в тот миг я был почти уверен в том, что ему это удастся. - Но это ведь… - Сингер дал слабину, позволив себе больше, чем следовало. И ты не можешь воспользоваться этим! Я смотрел на отца, и даже не представлял, что сказать ему. Мне нужно было защитить себя и папу Бобби, но в голове вместо аргументов царил полный штиль. А что я мог сказать ему? Противостоять? Согласиться?! Нет, я лишь смотрел в его глаза, даже не представляя, какие эмоции он видел в моем взгляде. Скорее всего, в тот миг я выглядел обиженным мальчишкой, стоящим перед грозным отцом и ждущим наказания. Самое смешное, что так оно все и было. Но в тот момент я совсем забыл, что Джон Винчестер - мой отец. - Я ведь сам восстанавливал ее. Потратил кучу сил и времени. Неужели этого недостаточно? - Не имеет значения, - оборвал он все мои оправдания. – Если хочешь машину, то должен купить ее сам, заработать пóтом и кровью, - Джон сильно перегибал палку. Впрочем, как и всегда. – Тебе восемнадцать, ты не должен быть такой тряпкой! - Я не тряпка, почему ты никак не… - И слышать ничего не хочу! Ты должен вернуть ему машину, и это не обсуждается. Господи, видела бы Мэри, каким нахлебником ты стал! Ей было бы ужасно стыдно. Последние слова ударили мое сознание, и ноги невольно задрожали. Нет, он не прав, она гордилась бы мной, гордилась! Я кричал внутри, вопил во все горло, но снаружи я лишь смотрел на отца и беззвучно ненавидел его за то, что он сказал мне такое. Как он мог сказать такое о матери? Как он мог так унизить меня в ее глазах? Я чувствовал, как последние капли моего терпения испаряются под горячим солнцем отцовской злости. Что-то хрустнуло во мне, сломалось, как ссохшаяся ветка под джоновскими сапогами, и вспыхнуло, обращаясь в пепел. Он растоптал меня, полностью уничтожив счастье одним лишь упоминанием матери. И тогда, словно прозрев, я решился на невозможное. Я твердо решил, что уеду отсюда. Уеду, и больше никогда не вернусь.