Just tonight

Вечером город оживает. Краски светофоров, отражающиеся в мокром дорожном полотне, свет фар и окон, движение, близость ночи, всё это захватывает и уносит прочь. Для большинства ярко освещенные улицы – сплошная рутина, но не для меня. Сейчас это сцена, ослепляющие софиты и шум аплодисментов, в которых я утону, погружусь глубже с каждым новым шагом по асфальту. Ноги стерты в хлам, но я не замечаю. Здесь не нужны наушники или колонки, чтобы идти под душераздирающую музыку. Она и так повсюду. В листьях. В глазах людей. Во мне. Очень редко мелодия перебивается чем-то другим, но сегодня её практически заглушает истеричный плач. Он звучит со двора недалеко от моего, перебивая даже шум моторов, но нет ни единой души, что попыталась бы успокоить виновника пронзительного концерта. А я уже лечу туда, меняя одну сцену на другую, роскошные декорации широких улиц застилаются дешевизной старых дворов, и путь к приме виден лишь благодаря паре источников света – наполовину потухшим фонарям. Один из них потрескался, но даже так кажется волшебным. Вижу каждую пылинку, вьющуюся вокруг стекла, и они прекрасны, но сейчас нужно нечто иное. Древние кирпичные дома, вечная песочница с грибом-зонтом посередине, качели на железной цепи, которую не сломить никаким весом. На скамейке рядом с небольшой горкой ревет навзрыд девушка: та самая, что утром со жгучей ревностью глядела на парня, нежно вздыхающего по своей любимой. Удивительно, как быстро умирает человеческая гордость и рациональное мышление, сталкиваясь с высшим чувством. Силуэт незнакомки становится всё отчетливее. Её губы подергиваются то ли от холода, то ли от спутанных чувств, по телу расходится нервная дрожь, сверху прикрытая тонкой лиловой толстовкой, ещё слишком лёгкой для ранней весны. Сквозь цветастую ткань просматриваются очертания весомого пуш-апа, на талии одежда собирается мешковатыми складками, рваные джинсы висят на ремне. Рыжие волосы, горящие под редкими звездами, словно пламя, расчесаны, и наверняка не один раз, но всё равно выглядят взлохмаченными, обрамляя круглое лицо с прелестными карими глазами. Хочется подойти ближе, обнять её, утешить – нытики чертовски раздражают, только иногда невольно вспоминаешь, что сам был таким же, и осуждать становится сложнее. - Эй, - я не знаю, как начать. Помню себя в такой же ситуации, но я надрывалась дома. Незнакомка поднимает заплаканные глаза – явно ждала кого-то, кто придёт. Эх, если б я додумалась до такого метода, - можно сесть? - Д-да… - девушка поспешно утирает бесконечные дорожки слёз, словно прячась от меня. Но я уже рядом, и никуда отсюда не денусь. - Всё хорошо. Мы не знаем друг друга. Может, я видела её пару раз у киоска, когда покупала конверты. Чёрт, и ведь письма строчились часами... но сие было давно, а теперь она столь близко, совершенно незнакомый человек, которого я понимаю так, как не способен и лучший друг. - Отпусти его. Набрасываю пальто на плечи страдалице, поправляю, когда пытается сопротивляться. Одного взгляда достаточно, чтобы выразить благодарность, а дальше идет ещё одна порция рыданий в моих объятиях. - Не могу. Второй раз… я никого лучше не знала в жизни. Мы были предназначены друг другу, понимаешь? А он выбрал её. Её. Она ведь… притворяется. Только кажется такой, какой он хочет её видеть. Я всегда была лучше. И вот… - снова плач. Собрав в ладонь всю нежность, поглаживаю незнакомку по спине, невольно замечая, что пальто с толстовкой выглядит смешно. Но не на ней. Наши зрачки расширены, пусть и по разным причинам; смотрим друг на друга, как двое больных после приема у окулиста. Она ждет понимания. Чего-то хорошего, что внезапно повернет ситуацию на 180 градусов и заставит всё позабыть. - Ты идиотка, - с ласковой улыбкой говорю я, - прекрати бегать за тем, кому на тебя плевать. Живи дальше. С легкостью проглатываю всю желчь, что тут же выливается из оскорбленных уст. Мы говорим долго, очень долго, обтачиваю каждое слово, совмещая наигранное утешение с грубой правдой. Постепенно всплывают новые подробности, которые не больно-то важны, но необходимы для вызова ещё большей жалости. Домой идём вместе. Алину не волнует, с кем она забудется этой ночью, а во мне играет азарт и Pretty Reckless. Да, мы пали чертовски низко, шатаемся поздним вечером по улицам, как пьяные, смеёмся без причины, обе разбитые изнутри и вновь склеенные некачественным скотчем. Она напоминает о своей неудачливости при каждом удобном случае, я останавливаю эти потоки тоски прямолинейными замечаниями. Квартира у страдалицы маленькая, аккуратная, практичная. Полная противоположность моей творческой помойке. Каждая вещь на своём месте, гостиная в нежных бежевых тонах с фиолетовыми деталями интерьера, несколько ваз с искусственными цветами королевского оттенка на полках, простые квадратные подушки на раскладном диване, однотонный светлый ковер, настолько чистый, что я боюсь даже задеть его носком – кажется, что по белоснежному мягкому озеру разойдутся чёрные круги. Кухня и ванная в тех же тонах, что и комната хозяйки. Я выгляжу здесь лишней, неопрятной и грязной. - У тебя очень красивая квартира, - наконец прерываю неловкое молчание. - Я дизайнер, - будто оправдываясь, пожимает плечами Алина, - хотела обставить всё в минимализме, но не удержалась от цветов. Вон тот букет точно лишний. Да и шторы могли быть попроще… - Мне хотелось выучиться на архитектора, - отвечаю так же невпопад, высказываясь почти на одном дыхании, - всегда мечтала о творческой специальности. В итоге руки горят от карандаша, на спине следы от тубуса, комната – один сплошной чертеж… получила диплом, а через год смерть матери, полная хрень в личном плане, разборки с родными. Что только не употребляла, и вены резала, как малолетняя глупая девочка. Даже вспомнить стыдно. - Ты так спокойно это говоришь, - в её голосе слышится укор и отвращение. Да я близким друзьям такое не рассказывала, а Алину знаю несколько часов, но считаю нужным выдать все секреты. И откуда тупая уверенность, что ты сохранишь всё в тайне, милое чудо? - А что, нужно поплакать? Прости, я не сентиментальна. Молча наблюдаю, как она достаёт вино. Смешивать мет со спиртным – не лучшая идея, но сегодня можно. Моя спутница так соблазнительно выгибается, что отвести взгляд от округлых бедер физически невозможно. Её ноги видны сквозь многочисленные дыры на джинсах, и я любуюсь на ровную бледную кожу. К чёрту вино, я хочу её здесь и сейчас, впереди ночь безответственности, долгие минуты отрыва, но ради обоюдного удовольствия приходится терпеть. Алина тоже любит красное, и мы пьем на брудершафт. Она явно рассчитывала на несколько бокалов. Нет, условие выполнено, более нет смысла ждать. Отставляет вино на низкий столик возле дивана, а я обнимаю её сзади, впиваясь в шею до багровых капель. Слизываю их, слыша тихие удивлённые стоны, начинаю целовать её – нежно, потом закусываю губы, врываюсь языком в рот, подавляя все попытки сопротивления, мои руки залезают под мягкую ткань, и дыхание страдалицы сбивается стократ сильнее. Она целуется испуганно и неумело, но старательно, у меня сносит крышу от этой невинности, и я прокусываю губу едва ли не насквозь, чувствуя привкус железа. Роняю её на диван, нависая сверху, сдёргиваю неряшливую толстовку и одним движением расстёгиваю кружевной лифчик, тёмно-красный, словно следы засосов на шее. Обожаю этот цвет, и его глубокий оттенок заводит еще сильней. Её руки обхватывают меня за спину, ногти скользят так, что оставят следы, и пусть, боль сливается с эйфорией, ловкие пальцы помогают освободиться от одежды, а я прижимаю её сильнее, долго и нежно целуя в губы, медленно спускаюсь ниже, стараясь притупить изначальную резкость, руки скользят от тонких ключиц к роскошной груди, которой совсем не нужен пуш-ап. Алина извивается и исступленно вскрикивает, когда я дохожу до сосков, уже затвердевших, сквозь стоны сдирает джинсы с нас обеих, мгновенно пользуюсь возможностью и, не переставая ласкать её грудь, опускаю руку ниже. Тело сегодняшней жертвы на вечер уже на пределе, губы отдают пламенным жаром; удивительно, как страх неизведанного всегда манит и возбуждает. Вхожу чересчур грубо; едва ли утонченная девочка против. Так влажно и узко... сложно определиться, помучить её или просто затрахать на месте - разумеется, с растягиванием процесса приятнее и желаннее, но сдерживаться нет сил. Пальцы двигаются в стабильном быстром темпе, провоцируя Алину на всё новые и новые вздохи, перетекающие от сдавленных стонов до криков блаженства. Я знаю каждую клеточку, на которую нужно нажать, идеальный момент для каждого рывка, усиливающего и без того дикие ощущения. Плюсы лесбийского секса - полное понимание чужого тела. "Если ты видела одну девушку, считай, видела всех", перефразируя известное изречение, а коль девушка ты сама - всё становится только проще. И даже при осознании, насколько близок конец, мне её мало, всегда будет мало, такое блаженство не испытаешь ни с одной опытной извращенкой, и эта беззащитная непорочность сейчас кажется самым лакомым кусочком на свете. Алина нежно целует в мочку, устало и неловко играя языком, а уши тонут в нарастающих криках и стонах, смешивающихся с алкоголем и наркотой, мы – импульс, мы – одно взрывное мгновение, и в голове неустанно звучат молитвы о том, чтобы оно длилось вечно, когда Алина срывается на последний крик, а через пару минут кончаю и я. Мы приглушенно дышим, лежа на растерзанном диване. Поглаживаю её бедра, ласково целуя в щеку, чувствую, как на языке остаются солёные капли. Разум улетучился уже давно, но мне хватает сил глухо прошептать: - Ты плачешь. - Я счастлива, - выдавливая улыбку, отвечает она, но в глазах сквозит ложь. Осторожно провожу по мокрой щеке, говорю что-то невразумительное. Мне не хочется думать; рыжая чертовка заставляет. - Это была одна ночь? – после непродолжительного молчания спрашивает Алина. Она знает, вопрос риторический, но мне больно даже молчать. Я боюсь привязанности, а отпускать - ещё больше. Вместо ответа обнимаю сильнее, зарываюсь носом в растрёпанные волосы. Дизайнер рассеянно проводит рукой по моей спине, притрагиваясь к неглубоким царапинам. Всего одна ночь. Мы ложимся поудобнее, накрываясь вязаным пледом. Кайф постепенно сходит на нет, растворяясь в глубоком сне. Натянутое враньё взаимно, ведь так хочется верить, что это продлится чуть дольше, но утром придется покинуть истеричную бестию, ведь страх слишком велик, а она отпустит, до болезненных шрамов на сердце любя другого. И, смахивая её горькие слёзы, я понимаю, что изменить это не в силах.