Мышонок в пшеничном поле

Год 3014 Т.Э              Красное холщовое полотно, закрывающее окно больше чем наполовину, поглотило нежные лучи раннего солнца, впитало их и окрасилось в багряный цвет, испуская зловещее свечение в сумрак залы. Казалось, что стоит одёрнуть занавеси, — и увидишь малиновый закат, зардевшиеся облака на темнеющем небе и первую вечернюю звезду, но ткань скрывала лишь бледно-голубую высь, на которой золотыми каплями искрился рассвет.       Эадкильд, завороженная этим размытым сиянием, невольно застыла на входе в обеденную. Лучи терялись в полотне, пронизывая его насквозь, отчего каждый узелок на волокнах проступал бурыми крупинками, а потёртость — оранжевыми пятнами. Сейчас окно походило на раскалённый уголек, готовый вспыхнуть в любой момент.       — Впустите уже свет! — раздался возмущенный голос Милдгит, и дева вздрогнула, когда бабушка приобняла её за плечо, подталкивая вперёд. — Мы же не черви, что живут под землей. Открой занавеси, я хочу видеть солнце.       Служанка, шедшая позади своей госпожи, заторопилась к окну, приподняла ткань и заправила её за металлические крючки на стене. Сверкающий поток тут же ворвался внутрь, прорезал тени яркой стрелой, стремительно пролетевшей через всю залу и оставившей свой огненный след на деревянном полу, и вонзился в закрытую дверь в коридоре. Лучи ослепили Эадкильд, вынудив резко зажмуриться и опустить голову. Сморгнув непрошеные слёзы, оставшиеся на ресницах, она приоткрыла веки и, глядя на блистающую реку жидкого золота под ногами, прошла к стулу.       — Не сутулься, — строго напомнила ей Милдгит, садясь подле, и легонько хлопнула её по спине, — тебя это не красит. В моем роду ещё не было согбенных и не будет, а ты выпрямись да ешь.       Девушка расправила плечи и тяжело вздохнула, наперед зная, о чём сейчас пойдет речь. Она не хотела слушать ни про манеры леди, которые были не для неё, ни про правила поведения, что были ей так ненавистны, ни про юношей, с которыми её должны были познакомить, — всё это не имело значения в той жизни, которой она хотела жить. Почему все пытаются научить её тому, чего она не желает познавать? Никто ведь не вправе делать выбор за другого. Разве может она радоваться новому дню, если его просто крадут? Это неправильно — заставлять человека следовать чужим взглядам. И вообще, если бы не Эовин, то она бы уже давно сбежала из чертога, где находиться было всегда в тягость.       Повисла гнетущая тишина. Эадкильд уловила её даже сквозь сбивчивые голоса мыслей, роящихся в сознании, точно пчелы. Она медленно повернула голову, пытаясь придать своему лицу умное, сосредоточенное выражение, которое говорило бы о том, что она внимательно слушала все наставления. Как бы в подтверждение своему важному виду уверенно заглянула женщине в глаза, немного вздёрнув подбородок.       — Да, — проговорила дева, по требовательному взору бабушки догадавшись, что та ждёт от неё ответа. Хозяйка поместья склонила голову набок и иронично улыбнулась, словно чувствуя, что ответ заранее окажется неверным, — я согласна с тобой, бабушка.       — Вот как? Только мне казалось, что я не спрашивала твоего мнения, Эадкильд, — сурово молвила Милдгит, нахмурившись. — Перестань быть такой невнимательной!       — Но...       — Помолчи, — голос женщины не повысился даже на малость, но желание перечить ей отпало мгновенно. — Спрошу тебя ещё раз: почему твой брат не ночевал дома?       Кровь отлила от лица девы, сердце замерло, а затем забилось быстрее, сжимаясь с каждым ударом. Эадмунд ушёл из поместья ещё вечером, как только стемнело, предупредив, что вернётся за полночь. Не понаслышке зная о строгом нраве Милдгит, объяснил, что Эомер примет участие в важном совете, а его призвал для сопровождения. Однако когда Эадкильд проснулась утром и не обнаружила брата в его покоях, она тут же поняла, где он мог так сильно задержаться, поэтому уже тогда начала продумывать, как будет оправдывать его перед бабушкой, если это потребуется.       — Он... он спит до сих пор, — произнесла девушка, запнувшись, и потянулась к бокалу, чтобы спрятать глаза. Ей казалось, что воздух стал просто не нужен для того, чтобы дышать, ведь внутри всё словно оборвалось и рухнуло вниз. — Пришёл очень поздно и разбудил меня. Ты разве не слышала его шаги?       — Нет, я не слышала, — холодно ответила женщина, не отрывая цепкого взгляда от внучки.       — Я пыталась его разбудить, чтобы он хотя бы показался тебе, но он лишь отмахнулся, и я не стала настаивать, ведь он меня не послушал бы, а только прогнал. Он выглядел таким измученным... Пусть поспит в тёплой постели, пока сызнова не уехал в Восточную Марку.       — Тогда, может, я сама к нему пойду и проверю?       — Бабушка! — воскликнула дева слишком испуганно для того человека, которому не о чем волноваться, но тут же совладала с собой и сделалась совершенно бесстрастной. — Эадмунд спустится сам, не утруждай себя подъёмом по лестнице. Лучше посиди рядом до моего ухода в чертог.       Милдгит сдержала порыв встать из-за стола, пристально посмотрела на внучку — отчего девушке показалось, что та слышит все её мысли, — но смягчилась, расправила складки платья и сложила руки на коленях. Выдохнув, Эадкильд продолжила орудовать ложкой, зажатой в совсем одеревеневшей ладони, молясь, чтобы бабушка больше не спрашивала её ни о чем, ибо знала, что не сможет солгать.       — Я посижу с тобой, милая, — улыбнулась женщина, — но и ты поторапливайся. Вот я никогда не заставляла госпожу ждать, даже будучи её подругой, правда Эльфхильд всегда была добра ко всем. Мы знали друг друга с детства, ведь наши родители вели многие совместные дела, а потом, повзрослев, вместе находились при дворе. До сих пор не могу понять, как твой дед разглядел меня рядом с ней: она была красавицей и стала ещё прелестнее, когда расцвела. Вот тогда её и заметил молодой принц, и она искренне ответила на его чувства, хотя, наверное, все юноши мечтали о ней однажды. Их любовь не должна была погаснуть столь скоро, и таким светлым душам не суждено умирать во цвете лет... — она замолчала, но потом добавила: — Знай, девочка, что твой род всегда был связан крепкой дружбой с королевским.       Во входную дверь постучали, и Милдгит оборвала свой рассказ, жестом приказав служанке открыть, затем поднялась со стула.       — Идём, поприветствуешь нашего гостя.       В коридоре стало шумно, хотя раздавался голос всего одного человека. Кителл был самым известным торговцем тканями, нитями и гобеленами во всей Марке. Худощавый, жилистый и высокий старик отнюдь не привлекал внешне, но вежливость и доброта успешно покрывали этот недостаток. Девушке он был не по нраву, ведь, зычный и открытый, он всегда находился в центре внимания, а она всю свою жизнь старалась избегать этого. А ещё его жидкие волосы оголяли кожу головы на затылке, и на носу выделялась бородавка, от одного вида которой бросало в дрожь.       — Я не пойду, он мне не нравится, — обижено вымолвила Эадкильд, ответив женщине шёпотом.       — Что за детские глупости? Ты должна понимать, что если придётся, — предупреждающе сказала Милдгит, — то ты позволишь поцеловать свою руку даже самому слюнявому рту.       После этих слов хозяйка дома вышла в коридор, встретила гостя приветливой улыбкой, а затем провела его вглубь поместья. За Кителлом проследовали двое подмастерьев, в руках нёсших несколько рулонов самой разнообразной ткани и большой закрытый короб, видимо, с катушками нитей. Девушка окинула их безразличным взором и продолжила трапезу, пододвинув к себе тарелку с беконом и яйцами.

❋ ♘ ❋

      Разделавшись с завтраком и не дождавшись бабушки, Эадкильд вышла из-за стола и оглядела обеденную залу, неосознанно наслаждаясь пением птиц под окном. Лето вступало в свои права, настойчиво прогоняя холодную весну и пробуждая природу, застывшую в ожидании долгожданного тепла. Жители Эдораса тоже чувствовали приближение знойных дней, поэтому с самого утра, как только ночной мрак рассеивался, появлялись и в городе, и в полях. В такую раннюю пору на улице уже слышались приветствия и разговоры, но среди всевозможных отдалённых выкриков дева различила особенно громкие, немного развязные голоса совсем близко от поместья. Тут же, внезапно, распахнулась дверь, и эти самые голоса на миг грянули в коридоре, но затем стихли и зашептались.       Подпрыгнув на месте, Эадкильд развернулась к выходу и, испуганная и разозлённая одновременно, застыла, лишь выглянув за порог.       — ...я здесь вырос, — невнятным тягучим шёпотом растрепанный Эадмунд обратился к Эомеру, пытаясь устоять на подкашивающихся ногах и повиснув на плече друга. Свободным кулаком он схватил капитана за ворот куртки и встряхнул, требовательно приближаясь к его лицу, — и для меня дверь...       Точно очнувшись после забвения, девушка подлетела к брату, приложила ладонь к его рту и раздражённо шикнула. В нос ударил характерный запах хмеля и дыма, насквозь пропитавший мужскую одежду, взъерошенные волосы, а теперь уже и воздух вокруг них, сгустившийся до тошноты в горле. Вонь таверны, подгоревшей пищи и подпаленного жира смешались, отравили свежесть утра и зародили острую неприязнь к этим воинам, пахнущим похуже немытых козлов.       По-глупому улыбнувшись, Эадмунд промычал что-то бессвязное и рукой попытался то ли схватить, то ли приобнять сестру, но сын Эомунда пресёк эту попытку. Сам он выглядел гораздо лучше и опрятнее своего товарища по оружию, хотя глаза сияли озорством, как бывает, когда разум заливает выпивка.       — Что ты наделал? — зашипела на него Эадкильд, ловя губы брата и сжимая их кончиками пальцев каждый раз, когда они норовили произнести хоть слово.       Опасение того, что бабушка может выйти в коридор в любую минуту, кажется, передалось и принцу, и он коротко посмотрел на лестницу, сдвинув брови.       — По... му...       — Я привел его домой, — резко, но тихо ответил Эомер, склонившись к ней. — На что это, по-твоему, похоже?       — ... о-ом...       — Это похоже на то, что мой брат налакался эля, — процедила дева сквозь зубы.       Эадмунд непроизвольно икнул, как бы подтверждая речь сестры, и тряхнул головой, привлекая к себе внимание спорящих друзей.       — Я не обязан думать за того, кто уже давно не дитя. — Племянник короля выпрямился, перекинул его руку на девичье плечо и развернулся к выходу.       — Стой! — глухо прохрипела леди, чуть не упав под тяжестью неустойчивого тела, и вцепилась в рукав Эомера, останавливая. — Подсоби поднять его в покои.       — Сестра, я так скучал...       — С чего бы это? — Эомер вопросительно изогнул бровь.       — Бабушка расстроится, узнав, что он явился домой в таком виде, — молвила она, на что младший принц лишь насмешливо хмыкнул, показывая, что его это не касается. Эадкильд закусила губу, понимая, насколько малы её шансы пробудить в нём сочувствие, и в отчаянии добавила: — Пожалуйста.       — Сестрица-а-а...       — Замолчи! — шикнул Эомер и сделал шаг к лестнице, подхватывая хихикающего, совершенно не соображающего Эадмунда, но тут же остановился.       Заметив его резкое движение и подозрительный взгляд, устремлённый вперёд, девушка развернулась и увидела служанку, застывшую в проходе.       — Мне позвать госпожу? — тихо спросила она, переводя взор с одного воина на другого.       — Нет, не надо, — затрясла головой Эадкильд, подталкивая Эомера. — Прошу тебя, ни слова об этом.       Поддерживая друга и стараясь уводить его подальше от стен и косяков, он вальяжно, почти бесшумно пошёл по коридору. Вдруг замер возле служанки, бесцеремонно взял кувшин из её рук, сделал пару больших глотков и отдал обратно, улыбнувшись:       — Я тоже прошу тебя.       Молодая девушка густо покраснела, проводив его застенчивым взором, и зашла обратно в обеденную, а Эадкильд, подобрав подол платья внезапно ослабевшими пальцами, засеменила за Эомером, сверля широкую спину осуждающим взглядом. Направляя Эадмунда по лестнице, он постоянно что-то шептал ему, отчего тот вел себя спокойно, изредка усмехался, но помалкивал. Дева же, вздрагивая от шелеста ткани, который казался в тот момент мучительно громким, ступала следом и прислушивалась к отдалённым голосам Милдгит и Кителла, молясь, чтобы не скрипели деревянные половицы.       Они были уже наверху, когда внезапно раздался оглушительный грохот, и Эадмунд, запнувшись о последнюю ступень, чуть не рухнул на пол. Сдавленно вскрикнув от испуга, Эадкильд поймала его обессилевшие ноги руками и подняла над полом.       — Милая, — взволнованно окликнула снизу хозяйка поместья. Вслед за голосом раздались шаги, усиленные небольшим эхом в нижней зале, но тут же смолкли, — это ты?       — Д-да, — поспешно отозвалась девушка, резко выдохнув, и почувствовала, как внутренности сжались в комочек, а коленки задрожали, — всё в порядке, бабушка! Я просто... зеркальце уронила, не переживай, — закончила она, мысленно ужаснувшись нелепости своего ответа, и толкнула брата, словно телегу, держа за лодыжки.       Вместе они внесли его в покои, уложили в кровать и одновременно покачали головой, когда безвольное тело обняло подушку, а затем захрапело. Из горла Эадкильд вырвался нервный смешок, будто бы освободивший душу от цепких лап страха. Но в следующий миг внутри поднялась едкая волна злобы. Дева посмотрела на Эомера, точно хищная птица, выследившая кролика в поле, и с вызовом проговорила:       — Ты напоил его? Зачем ты это сделал? Из-за глупого спора? Позволь спросить...       — Довольно! — властно сказал он, подняв руку и одним лишь хмурым взглядом осадив непокорность.       С губ Эадкильд чуть было не сорвалась неразумная фраза, однако язык пришлось прикусить. Юноша молча смотрел на неё с высоты своего роста и, дождавшись, пока погаснет огонь в медовых очах, спокойно продолжил:       — Не тебе меня порицать. Твой брат однажды взял на себя смелость заявить, что меня всегда нужно тащить из таверны на себе. Так вот, я заставил его отказаться от своих речей.       — Как?...       — Я всё сказал. Не забывайся.       — Как прикажете, господин, — съязвила девушка и демонстративно присела как истинная леди, — а теперь я попрошу вас покинуть эту обитель недостойных. Вы озарили нашу лачугу своим присутствием, и для меня нет большей радости, чем лицезреть вас, но ваша трапеза ждёт вас в чертоге, посему уходите. Через окно.       — Мышонок, ты пытаешься пошутить или напугать меня? — ухмыльнулся Эомер, видимо, не поверив в серьёзность последних слов.       Однако Эадкильд вовсе не проказничала. Выбираться из поместья по коридору было опасно: бабушка могла увидеть его и без зазрения совести нашептать о его ночных похождениях самому Теодену. Этими переживаниями она поделилась с юношей, но он лишь вздёрнул подбородок и упрямо скрестил руки на груди.       — Я выйду через дверь.       Наверное, он гордился тем, что мог закончить подобные перепалки одним только непреклонным взглядом, хотя никогда не показывал этого. А Эадкильд сдержалась, чтобы не наброситься на него с кулаками, и как всегда сдалась.       Вздохнув и почувствовав, как сердце ускоряет свой ритм, а кровь загустевает в жилах, она подошла к двери. Придерживая её рукой, чтобы она не распахнулась, девушка выглянула за порог и прислушалась. Было тихо, однако она всё равно прокралась к ступеням. Опасность быть обнаруженной будоражила воображение, но недовольный вздох сзади нарушил правила её игры — Эомер бегом спустился по лестнице, совершенно не таясь, и вихрем вылетел из поместья. Прикусив кулак, беззвучным шёпотом осыпая сына Эомунда проклятьями, Эадкильд замерла и, не услышав отклика на шум, рванула к выходу.       — Что если бы бабушка тебя увидела? — гневно спросила она, подстраиваясь под широкий шаг и на ходу заплетая косу, раздражаясь каждый раз, когда ветер сдувал длинные пряди в сторону.       — Я не привык прятаться, — жёстко произнёс Эомер, запустив пальцы в пшеничного цвета волосы.       Девушка отметила, что он заметно возмужал: взор стал более осмысленным, в голосе слышалась сталь и непреклонность, а лицо непривычно посуровело. Почувствовав, как неожиданно заволновалось её сердце, она поспешно отвернулась.        — Может, излишняя смелость – такой же порок, как и излишняя трусость, — продолжил он, — только вот я лучше взгляну опасности в глаза, чем буду оттягивать неизбежное. А если бы попался твоей бабушке, то ответил бы за то, что натворил, коль заслуживаю. И тебе пора научиться отвечать за последствия твоего болтливого языка.       — Да я... — попыталась вымолвить Эадкильд и сбавила шаг, переводя дыхание, сбившееся от нарастающего возмущения. Воздуха в лёгких, чтобы закончить речь, не осталось, и она хватала его ртом, словно рыба на берегу, порываясь выплеснуть свои эмоции.       Эомер расхохотался, а его насмешливая мальчишеская улыбка, не исчезнувшая за эти годы, заставила девичьи щеки налиться румянцем. Перепугавшись собственных чувств, Эадкильд торопливо опустила голову и кулачками сжала платье.       — Мышонок, — снисходительно позвал он, приподнимая её лицо за подбородок, — не воспринимай слова так остро. Поверь, на каждую упрямую кобылку, как ты, найдётся свой умелый всадник, который пришпорит её.       Дева сердито отвела его руку и насупилась. Хитро подмигнув ей, не обращая внимания на недовольный вид, Эомер хотел продолжить путь, как вдруг из-за поворота послышался цокот копыт, и На небольшую площадь перед Медусельдом выехал конный отряд во главе с конунгом. Длинные кольчуги его статных телохранителей, точно серебряная чешуя под слоем воды, блистали в лучах солнца, а зелёные плащи за спиной гулко хлопали на ветру. Гарцующий рядом с отцом Теодред жестом указал ему на брата — и всадники сменили своё направление.       Эомер ругнулся, а когда Эадкильд обернулась к нему, то в кулаке он уже зажимал пучок колокольчиков, вырванных из ближайшего цветника вместе с корнем и помятых сильной хваткой.       — Приветствую тебя, владыка, — почтительно сказал он подъехавшему Теодену и склонил голову одновременно с девой, чувствующей неловкость от внимательных взоров грозных мужей, обращённых сейчас на них.       Она так и не подняла глаз, совершенно невидяще уставившись на копыта Снежногрива, который фыркал и жевал удила.       — И я приветствую тебя, племянник, — спокойно ответил конунг. — Мой сын уверил, что ты спишь, поэтому я не стал предлагать тебе утреннюю прогулку. Но ты стоишь предо мной, полный сил, и я недоумеваю, что за дело могло вывести за двери чертога в такую рань.       Эомер молчал всего мгновение, а затем так ущипнул Эадкильд, что от неожиданности она вздрогнула и, резко выпрямившись, тут же наткнулась на его требовательный взгляд.       — Э-э, — глупо протянула она, словно забыв, как говорить.       Младший принц, иронизируя, вскинул брови, и ей пришлось судорожно соображать над тем, каких слов он от неё ожидает. Сглотнув вставший в горле ком, она посмотрела на Теодена и сразу побледнела, захлопав ресницами:       — Г-господин... Мы... Он... Эо... Господин Эомер... да, он провожает меня. Всегда. По утрам.       — Да, — подтвердил тот, — в такое время девы могут наткнуться на очень неприятных их лику мужей.       Конунг хмыкнул и, тщательно скрывая довольную улыбку, сверху вниз оглядел смущающуюся пару.       — Что ж, я тебя понял, мой мальчик, но нам всё равно предстоит серьёзный разговор, — посуровев, вымолвил он и тронул коня пятками, поворачивая его к конюшне и жестом приказывая свите следовать за ним.       Эадкильд склонилась им вослед, а Эомер лишь удручённо качнул головой и закрыл глаза ладонью, не заметив, что Теодред не сдвинулся с места. Сощурившись, тот с усмешкой на губах осмотрел и девушку, и юношу и, немного подавшись вперёд, захохотал.       — Право, брат, свет не видывал столь милейшего создания, как ты, — говорил он, словно не замечая свирепого взгляда зелёных глаз, устремившегося на него. — С цветочками ты не только выглядишь непорочным и невинным, но и благоухаешь слаще самой юной леди. Осталось ещё ромашки в волосы вплести, и ты превратишься в эльфа.       — Только после тебя, — съязвил Эомер, яростно швырнул колокольчики на землю и последовал за братом в конюшню.       Эадкильд нервно дёрнула уголком губ, чувствуя, как тело постепенно выходит из ледяного оцепенения и наливается приятным покалывающим теплом. Она подняла рассыпавшиеся цветы, видимо, предназначавшиеся ей, вдохнула их слабый аромат и поплелась в чертог, клятвенно заверив себя, что никогда и не при каких обстоятельствах больше не будет лгать, защищая кого-то.

❋ ♘ ❋

      Рядом с Эовин время всегда летело быстро, как тонкая паутинка, подхваченная слишком сильным порывом ветра. Вышивание нитями, девичьи разговоры о тайных желаниях, перешёптывание о военных новостях, пересказы древних легенд и долгие занятия с наставниками, — всё это неумолимо приближало вечер и очередное расставание. В углы Медусельда закрадывался мрак, на стенах вырастали тени, а тишина затопляла просторные залы и узкие коридоры с каменными полами, изредка разносившими гулкие шаги по холодным сводам.       Держа в руках стопку книг, Эадкильд плечом толкнула тяжёлую дверь и оказалась в библиотеке, в которой витали запахи сырости, кожаных переплетов и сальных свечей, расставленных в высокие подсвечники у каждого шкафа. Вспомнив, в какой ряд Эовин велела ей отнести рукописи, дева вступила в проход между массивными полками и локтем смахнула кипы свитков с заваленного ими стула. Неустойчивые деревянные ножки дрожали, пока она забиралась на него, переместив книги подмышку, и порывисто сотрясались от каждого движения. Эадкильд постоянно напрягала спину и шею, чтобы на носочках дотянуться до верхней полки, и поставить книгу на место, попутно сдувая с глаз выбившиеся из косы пряди.       В её руках оставались всего две рукописи, когда стул вдруг резко пошатнулся, а дева отклонилась вбок и, неожиданно для себя удержав равновесие, уткнулась в шкаф, выбив все книги с полок на уровне груди и коленей. Грохот раскатился по всему помещению, а Эадкильд вскрикнула, спрыгнула на пол и, завернув за угол, ужаснулась. Упав на колени, она дрожащими руками начала собирать пергамент, вырванные страницы, свитки и совсем не заметила, что находилась здесь не одна.       — Ты не ушиблась? — спросил тягучий голос с шипящим призвуком.       Подняв глаза, Эадкильд обнаружила перед собой Гриму и судорожно выдохнула. Его застланные молочной пленкой, всегда будто мёртвые, глаза смотрели сейчас почти обеспокоенно, если этот застывший взгляд вообще способен выражать что-то кроме отчуждённости. Леди вздрогнула, когда архивариус присел рядом и стал помогать, и поборола в себе желание отпрянуть от неприятного человека, пахнущего неважно выделанной старой кожей.       — Это вышло случайно, — залепетала она, — я не хотела, они...       — Я не собираюсь тебя ругать, — перебил её Грима до мерзости вкрадчиво, притворно-ласково и, как всегда, растягивая слова.       Неухоженные космы спадали на лицо, когда он наклонял голову, отчего голос звучал приглушенно и слабо, но крючковатые белые пальцы, сухие, с проступающими венами, ловко складывали листы в стопки. Казалось, что жизнь однажды покинула его, однако по ошибке вернулась, так и не сумев до конца пробудить иссохшее тело.       — Не бойся, никто не узнает об этом, даю тебе слово. Пусть иногда кажется, что весь мир отвернулся от тебя, стал жестоким, полным унижения, а все вокруг только и хотят упрекнуть и дать почувствовать себя чужим даже в своем доме. Но встречаются и те, кто принимает тебя таким, какой ты есть. Их ничтожно мало, но они всегда готовы подставить плечо, помочь и одарить улыбкой.       Эадкильд слушала его со смесью страха и омерзения, сдерживаясь, чтобы не отвернуться. Наверное, ей следовало испытывать к Гриме жалость, ведь его израненная насмешками и оскорблениями добрая душа заслуживала тепла, но в деве не было достаточно силы, чтобы заметить это. Поднявшись, мужчина молча скрылся между стеллажами с кипой пергамента, а до Эадкильд донёсся звучный голос, внезапно прогремевший за дверью. В следующий миг она распахнулась, и на пороге показались принцы. Дева недовольно закатила глаза: она бы не вынесла ещё одну встречу с Эомером.       Останавливающим жестом пресекая её попытку встать и поклониться, Теодред по-простецки хлопнул брата по плечу.       — Теперь он знает, как правильно срывать цветы, — хохотнул он, ладонью подловив Эомера за шею и притянув к себе. Тот фыркнул, но вырваться не смог. — Конунг провёл с ним серьёзную беседу.       Племянник короля упорно смотрел в сторону, как вдруг его очерченный рот резко скривился от презрения, заставившего ясные глаза гореть лихорадочным блеском.       — В сыне Эомунда есть только похоть, — тягуче, как осевший ил на дне реки, заговорил Грима, бесшумно выйдя из тени библиотеки. В ненависти обнажились мелкие желтоватые зубы, блестящие от слюны, а шея вжалась в плечи под всё ещё ощутимым страхом перед статным воином, — которая лишь холит его скудоумие.       — Закрой свою гнилую пасть, — прорычал Эомер, подавшись вперёд и указав на пол перед Эадкильд, — и убери то, что не удержали твои слабые кривые ручонки, грезящие хотя бы коснуться того, чем я владею каждую ночь.       — Ты не смеешь приказывать мне.       — Зато я смею, — холодно сказал Теодред, хранивший до этого молчание, но, безусловно, отчётливо слышавший каждое слово.       Притихшая на коленях возле шкафа Эадкильд покосилась на него и поразилась тому, насколько властно он выглядел. Взгляд из-под густых бровей был твёрдым, как и его воля, заостряющийся подбородок, скрытый жёсткой бородой, горделиво вздёрнулся и открыл шрам, тянущийся от щеки до шеи, а могучая спина выпрямилась, заставляя Гриму сжаться ещё сильнее.       — Тебя стоило бы наказать за твой скользкий язык, архивариус, — продолжил наследник, один только взор которого, казалось, прожигал насквозь и видел всё естество, — за халатность в обращении с бесценными свитками, что передавались из поколения в поколение и хранились здесь. Кто знает, окажутся ли они теперь в руках наших детей, и всё по твоей вине, Грима.       — Он уже наказан самой природой, — зло бросил Эомер, — безродная, гнусная тварь.       Слова кольнули в самое сердце — даже Теодред обратил изумлённый взгляд к брату, а Грима уязвлённо поджал губы и вдруг посмотрел на Эадкильд влажными, молящими о помощи глазами, будто недоумевая, почему она молчит. Но дева и не желала вмешиваться, только послушно потупила взор и сцепила пальцы. В отчаянии архивариус лишь ядовито усмехнулся, походя сейчас на раненого зверя, готового сделать победный рывок, но вместо этого низко поклонился, до последнего не отрывая горящего взгляда от принцев, и вылетел из библиотеки. Никто не нарушил давящую тишину, повисшую в пыльном воздухе. Эомер прошёл куда-то вглубь залы, Теодред — следом, а Эадкильд, закончив с рассыпанными рукописями, с горьким привкусом желчи во рту покинула это осквернённое враждой место.       По дороге заглянув на кухню и стащив со стола яблоко, девушка направилась к Эовин, чтобы рассказать ей о случившемся, подготовить ко сну и уйти в поместье. Ещё не дойдя до открытой двери, она заслышала голос принцессы и, подумав, что та разговаривает со служанкой, выглянула из-за угла, собираясь напугать их, однако тут же завернула обратно: в покоях был Грима. Чуть не вскрикнув от неожиданности, Эадкильд вжалась спиной в холодную стену и невольно прислушалась.       — Я всего лишь хотел пожелать тебе доброй ночи, моя ясноокая, — говорил мужчина. — Я шепну звёздному небу, чтобы оно рассыпало сегодня самые чудесные сновидения над твоим ложем.       Прозвучал добрый девичий смешок.       — Ты всегда знаешь, как заставить меня улыбнуться.       — Мне нравится твоя улыбка, Эовин, и я хотел бы вечно видеть радость на твоем лице, делить с тобой это сладкое мгновение и понимать, что это моя заслуга.       И без того негромкая беседа совсем смолкла, остался только шум крови в ушах да отдалённое позвякивание доспехов.       — Нет! — решительно возразила принцесса. Послышался шорох одежды и шаги. — Что ты делаешь? Пусти меня.       — Ты меня отвергаешь? — свистящий голос дрогнул и сорвался на последней ноте.       — Ты увидел то, чего не было, Грима. Я не давала тебе надежд и сожалею, что ты разглядел в моей доброте что-то иное, — непоколебимо ответила Эовин.       — Я мечтаю о тебе во сне и наяву, я жажду... — произнес архивариус протяжно и вязко, но в то же время услужливо, словно боясь спугнуть желанную дичь, прекрасную и недосягаемую, что так упорно засела в его мыслях и не желала покидать разум.       Звонкий шлепок, от которого вздрогнула даже Эадкильд, остановил шипение.       — Ты не сможешь дать мне то, что я хочу, и ты всегда знал это. Так вспомни же сейчас мои слова и оставь меня!       — Да, я не воитель, которого ты самозабвенно жд…       — Вон!       Хлопнули полы мантии, и Грима вылетел в полумрак коридора, порывом воздуха потревожив пламя факела, отразившего его тень на стене безобразным трепыхающимся пятном, на мгновение закрывшим прячущуюся деву. Эадкильд похолодела, когда ей показалось, что в бессвязном шелесте слов повторялась лишь одна фраза: «Я отомщу вам всем»