Мышонок в пшеничном поле

      Однообразные дни то текли медленно, как густая смола по лопнувшей коре, наполняя каждую трещинку и застывая в жизни дерева до самой его смерти, то неслись бурными потоками, как воды быстрых рек Марки, но оставляя за собой лишь кристальную чистоту. И в каждый из множества этих дней Эадкильд заходила в чертог с натянутой улыбкой.       В детстве она всегда думала, что уже взрослая, подобно всем остальным будет заниматься любимым делом, таким, что можно будет отдать ему свою душу. Вложить её без остатка и получить горстку радости взамен. Дева была уверена, что никакие силы не принудят её поступить по-другому, а если и посмеют — то тогда она сбежит... Но Эадкильд выросла — и горькая правда разбила хрупкие грёзы, которые, точно кружевные крылья, трепетали за спиной все её юные годы, не позволяя замечать твёрдую руку бабушки, уверенно и почти тайно направляющую по иной дороге. И тогда пришлось свернуть на ненавистную, но, как утверждала Милдгит, верную тропку в ущерб своей свободе, мнению и взглядам на многие вещи. Любой из эорлингов подтвердил бы, что выбрал именно тот жизненный путь, который пришёлся по сердцу, или был волен изменить это решение, подчиняясь лишь своим желаниям. Только вот Эадкильд по праву рождения никогда не была одним из жителей Марки.       Пальцы стиснули металлическую ручку, а дева уже приложила силу, дабы толкнуть дверь плечом, как вдруг замерла. Столько раз она напоминала себе, что нужно стучать, заходя в покои Эовин, но всё равно забывала и вела себя, словно в своём поместье. Ладонь раскрылась и поднялась выше по окованному дереву, сжавшись в кулак.       — Войдите.       Эадкильд скользнула внутрь, стараясь ступать тише, как будто от этого высокородные молодые леди, сопровождающие принцессу на любом учении, не заметили бы её появления. Ясные глаза высокомерно — это было явно, хоть и тщательно скрывалось — оглядели её, наверняка подметили каждую мелочь и мигом оценили платье и даже походку.       — Доброе утро, — учтиво поздоровались девушки.       — И я вас приветствую, — отозвалась она, повернулась к Эовин и склонила голову. — Моя госпожа.       Села рядом с принцессой, достала из своей корзинки шёлковое полотнище, развернула и, легко встряхнув в воздухе, уложила на колени. На блестящей глади насыщенного красного цвета переплелись золотые, оранжевые и жёлкие нити, образуя узорчатый круг, по краям которого кое-где вздымались солнечные лучи, похожие на языки пламени. Одна из эмблем дома Эорла была ещё не закончена — Эадкильд предстояло слишком много работы, прежде чем знамя сможет порадовать остальные взоры. Она вышивала его аккуратно, трепетно, отчего-то чувствуя гордость, даже пусть этот символ и считался для неё чужим.       — Точно такое же солнце горит на щитах моих братьев, — промолвила Эовин, но на её лице сияла не улыбка, а серой тенью стелилось беспокойство.       Разведчики ещё до рассвета доложили о передвижении орков на северо-востоке, и Теодред немедленно скомандовал сбор эореда, чтобы отправиться на перехват. На сердце Эадкильд тоже становилось тревожно, стоило только вспомнить, что всадники очень редко возвращались в полном составе. И верно в подтверждение таких мыслей с улицы донеслось беспокойное ржание коней, заставившее принцессу осечься и тоскливо закончить свою речь:       — Только когда не залито кровью.       — Я бы хотела, чтобы не было набегов, — тихо произнесла Эадкильд, коротко взглянув на чистое небо, кусочек которого виднелся из окна.       — Воины делают всё возможное, дабы закончить это. Всегда делали. Этого не изменить — они будут уходить на границы снова и снова, пока не расправятся со всеми врагами, посягнувшими на наши степи.       — И я встала бы с ними спина к спине, — Эадкильд тяжело вздохнула и тут же прикусила губу, поняв, что произнесла вслух.       В душе она на самом деле жаждала этого; в минуты глубокого отчаяния, когда ноги вели прочь из родного дома, представляла, как отстрижёт волосы, переоденется в кольчугу и ускачет вместе с конниками. Увы, но безбородый юнец — даже если лицо скрыл шлем — быстро привлек бы к себе внимание среди рослых эорлингов.       Леди напротив захихикали.       — Девы могут лишь шептаться об этом, — укоризненно заметила юная красавица Хисса с молочной кожей и очаровательными, чуть заметными, веснушками на лице и переглянулась с Осфрит. Насколько запомнила Эадкильд, никогда особо не интересуясь родственными связями при дворе, она была дочерью почётного виночерпия, и её приставили к принцессе одной из самых первых. — Нам не положено даже смыслить в оружии, ибо это дело мужей. А наше дело — ждать их возвращения домой и лаской благодарить за защиту семьи.       Уже позабыв о своей вышивке, Осфрит одобрительно закивала, и лишь одна леди осталась в стороне, не осуждая, но и не поощряя происходящее. Только мимолётная искорка, что загорелась тусклым огоньком в её глазах, могла выдать интерес или любопытство. Исход начавшихся перекоров был заранее предрешен, ведь что может сказать один против толпы? Ровным счетом ничего, только если это не Белая Леди Рохана.       — Почему ты так думаешь? — Эовин прикрыла глаза и улыбнулась краешком губ, и нельзя было предугадать значимость этой призрачной улыбки, сулила ли она покровительство или тяжелые розги. Длинные ресницы принцессы вновь плавно взметнулись вверх, обрамляя ясные очи, а взгляд обратился на говорившую.       — Так должны думать все леди, — немного опешив от такого вопроса, сказала Хисса. — Эта истина передаётся девочкам из поколения в поколение и закрепляется глубоко в нашем сознании. Моя матушка всегда говорила, что девам не нужно противиться своей судьбе, всего лишь покорно принять её и стать верными женами. Зачем нам?..       Свежая память о наставлениях Милдгит раздразнила буйного зверя внутри Эадкильд, разжигая его желание вырваться и исцарапать разум. Она совершенно отказывалась понимать, почему никто, кроме неё, не сопротивляется неравенству. Чем леди не воин, если она может держать в руке клинок?       — А если я не хочу следовать правилам? — резко перебила Эадкильд, прищурившись. — Я хочу защищаться сама, а не прятаться за чужую спину лишь потому, что она шире моей.       Хисса ухмыльнулась, взмахом головы откидывая непослушный локон назад.       — Тогда ты останешься одна, ведь никакой муж не потерпит рядом с собой девку с мечом.       Ослеплённая мгновенной, но слишком яркой вспышкой гнева, Эадкильд стиснула зубы, стараясь удержаться от реплики. Но невежливые слова против воли слетели с языка:       — А ты чаще слушай свою матушку, наивная гусыня!       Девушки округлили глаза и пораженно ахнули, уставившись на грубиянку.       — Мы продолжим шитьё завтра, — протяжно и ровно проговорила Эовин, не повысив голос даже на малость, хотя можно было поклясться, что от её слов веяло весенним холодом утренней зари. Принцесса всегда общалась с подругами на равных, слугам не приказывала, а, скорее, просила, но сейчас её чела словно коснулась десница великих предков, мигом возвысив над окружающими.       — Госпожа? — встревоженно спросила Осфрит, напрасно пытаясь оспорить её право выгнать их всех из покоев.       Нахмурившись, Эадкильд начала складывать шёлковое полотнище, чувствуя себя неловко перед Эовин, но не перед Хиссой, которая исподлобья смотрела на обидчицу. Темноволосая дева в ответ сверкнула на неё глазами, совершенно не задумываясь о том, что после такой выходки обидных косых взглядов в свою сторону станет больше.       — Оставьте меня – голова разболелась.       — Простите, мы вовсе не хотели...       На губах принцессы расцвела снисходительная улыбка; она лишь кивнула и обратила выжидательный взор на девушек, уже собирающих ткани, иглы и нитки.       — Меня не учили сидеть сложа руки, пока мужи получают раны, — говорила она, провожая леди скучающим взглядом. — Бездействие тоже не девичье дело. Эадкильд, останься.       Дверь со скрипом закрылась, погрузив спальню в шелестящую тишину листвы за окном. Девушка развернулась и сделала несколько маленьких шажков вглубь, подтягивая плетёную ручку корзины на сгиб локтя и смыкая пальцы в замок. Её ладони вспотели, как происходило в моменты, когда бабушка вызывала на разговор или требовала объяснения неподобающему поведению, однако Эадкильд была совершенно спокойна.       — Я не буду извиняться, Эовин, — сдержанно произнесла она, — и не стану выслушивать назидания от не смыслящих ровесников, воображающих себя умудрёнными опытом. Накажи меня за такую дерзость, если хочешь, но Хисса заслужила этого и услышит такие слова снова, если ещё хоть раз... — Эадкильд оборвала речь, поняв, что негодование опять захлестнуло её, и выдохнула: — Прости.       Но на удивление, на устах принцессы вновь показалась улыбка, только на этот раз она была предназначена только Эадкильд. Взор её стал гладким и вмиг потеплел, как всякий раз, когда она видела своих родных.       — Тогда я и не буду учить тебя, а наказание... что же, просто побудь рядом во время прогулки по городу, — улыбка по-прежнему озаряла княжну, и лишь на миг её взгляд сызнова остановился на полотне Эадкильд, где гордо виднелась эмблема Эорла.       После почти мёртвого безмолвия верхнего уровня столицы казалось, что остальной Эдорас гудел как большой улей с усердно трудящимися пчелами. Каждый спуск вниз по улице встречал девушек всё более плотной толпой, то стекающейся в один поток, то разбивающейся на тонкие вереницы. Манера держаться, благородный облик и высоко поднятая голова делали Эовин узнаваемой и заставляли жителей сторониться, пропуская её вперёд, почтительно склоняясь и приветствуя Белую Деву — единственную женщину в королевской семье, нежно любимую и бережно хранимую лебёдушку в гнезде могучих соколов. И она, гордая, взращённая под стальными взорами, неспешно плыла вдоль торговых лавок и бесстрастно рассматривала товар. Внимание лавиной обрушивалось на Эовин, едва стоило выйти за порог чертога, но она всякий раз становилась лишь более безразличной к такому интересу, осознавая, кем она являлась. А темноволосая подруга радовалась, что её больше не разглядывали исподтишка, не оборачивались вслед, и понимала, что людям просто не было дела до служанки, шедшей рука об руку с принцессой.       Эадкильд качнулась в сторону, пропуская настойчиво идущего на них торговца, как вдруг кто-то столкнулся с ней, резко налетев спереди и чуть не сбив с ног. Ребёнок. Маленькая фигурка в потрёпанной короткой накидке сама едва не упала от такого удара, но девичьи руки непроизвольно сжали угловатые плечики, удерживая на месте и заставляя вскинуть голову с густой копной соломенно-жёлтых волос.       — Попался, оборвыш! — в лицо рявкнул грубый голос, а большая ладонь сгребла капюшон плаща и притянула малыша к себе. Он забрыкался и зарычал, когда рослый мужчина за шкирку поднял его над землёй, быстро утаскивая прочь из толпы.       Сердце сжалось, а прищуренные от гнева глаза просверлили спину удаляющегося человека, посмевшего так обращаться с ребёнком. Поражённо выдохнув и совсем позабыв про Эовин, Эадкильд помчалась за ним.       — А ну, пусти его! — она тронула остановившегося мужчину за предплечье, ожесточённо разворачивая, однако не добилась успеха.       Ругнувшись и выдернув руку, он поставил мальчонку на ноги и схватил за ухо, выкручивая мозолистыми пальцами, отчего нежная кожа вмиг покраснела, а к рыданиям прибавился ещё и сдавленный крик.       — Ступай дальше, девка. Не суй свой нос, куда не надобно.       — Да как ты...       Эовин легко коснулась её плеча, отстраняя, протиснулась к ребёнку и, подарив ему теплый взгляд, мягко потребовала:       — Расскажи мне, что ты сделал.       Мальчик буркнул что-то невнятное и отвернулся, шмыгая носом, смаргивая застоявшиеся в светлых глазах слёзы, что тут же падали на грудь крупными каплями или оставляли новые следы на влажных покрасневших щёчках. Эадкильд сочувственно сдвинула брови и закусила губу, вспоминая своё детство и бабушку, которая тоже таскала её за уши, частенько выводя из поместья на площадь для того, чтобы лицезрели все и урок подействовал.       — Поганец яблоко утащил прямо с прилавка, — ответил за него торговец, с волнением и недоверием взирая на принцессу, словно сомневаясь в том, кого видит. Он все ещё не выбирал слов, разговаривая привычно развязно, но был уже более вежлив.       — Яблоко? — сердито переспросила Эадкильд. — Нельзя же так мучить детей из-за яблока! Ты посмотри на него да на грязную одежду, висящую на исхудавшем теле. Думаешь, он просто так бы своровал у тебя хоть какую еду, не будь нужды? А ты, изверг, пожалел одно яблоко.       — Не обязан я кормить каждого проходимца, так на всех и не напасёшься. Попросил бы по-человечески — я, может, дал бы и второе в придачу, но этот с малых лет уже разбойничать начал.       Мужчина цыкнул, намеренно дёрнув рукой, отчего ребенок всхлипнул, а Эадкильд беззвучно охнула.       — Отпусти его, — повелела Эовин, достала из кожаного кошеля на поясе золотую монету и протянула ему. — Возьми. На неё можно купить мешок яблок, посему забудь о своём несчастье, а в следующий раз предложи ему от чистой души кусок хлеба.       Коротко кивнув на извинения и благодарность торговца и даже не удостоив его прощальным взглядом, она снова обратилась к мальчонке, улыбнулась и медленно поманила его за собой:       — Пойдём. Ты голоден.       Он не сдвинулся с места, боязливо смотря то на одну, то на другую девушку и часто утирая нос рукавом. Эадкильд почувствовала, как внутри защемило от жалости, подошла к нему, присела, стараясь не напугать резким жестом, и протянула раскрытую ладонь.       — Хочешь посмотреть на лошадей? — таинственным шёпотом спросила она. Поднявшийся ветер сдул её не заплетенные волосы в сторону так, что тонкие пряди коснулись детской щеки, заставив поёжился от щекотки. — Только они не будут дружить со скрытными мальчишками... Как твоё имя?       — Фреон, — мальчик пытался храбриться, но дрожащий голос выдавал его с лихвой.       — Мы же не можем прийти в королевские конюшни без разрешения, верно? Давай попросим принцессу Эовин и скажем ей, что ты хороший и вырастешь добрым воином, а не каким-нибудь злодеем. Это ведь правда?       — Конечно, — возмутился Фреон совсем по-взрослому, однако тут же обиженно надул губки и потупил взгляд. — Я больше не буду воровать, честно. Просто очень хотел кушать, а на завтрак было совсем мало каши, и я не наелся, а потом пошёл гулять и увидел яблоки, а дядя отвернулся и потом... Не наказывайте меня, пожалуйста!       Он порывисто поднял голову — в глазах стояли слёзы — и испуганно вжал шею в плечи, будто ожидал получить удар. Скорее всего, его часто били, ругали или же просто тот торговец оказал на него такое неправильно впечатление... Эадкильд судорожно сглотнула, пытаясь протолкнуть колючий ком в горле, и взмолилась, чтобы самой не заплакать.       — Мы не будем тебя ругать. — Эовин склонилась над ними и провела рукой по непослушным волосам Фреона, успокаивая, вселяя доверие и уверенность. — Но запомни, что жители Марки всегда готовы угостить съестным, если ты вежливо попросишь, а ещё лучше — сделаешь полезное дело взамен.       Девушки накормили мальчика горячей похлебкой в одной из таверн и купили большую пшеничную лепёшку, которую он не съел, а убрал за пазуху, чтобы поделиться с друзьями. Он поведал, что живёт в приюте, полном таких же сирот, как он, и попал туда не так давно после преждевременной кончины родителей, ибо других родственников у него не осталось. Погрустнел, рассказывая о своём нынешнем доме, но вскоре развеселился и вертел головой по сторонам, щурясь на солнце, словно ленивый кот, когда они поднимались к конюшням.       Эовин не могла смириться с тем, что дети в приюте недоедают и не получают достаточного внимания, становясь беспризорниками и воришками. Она знала: большинство золота уходит на подготовку воинов и содержание многочисленных табунов, но всё равно негодовала, ибо самые ранимые и несчастные из эорлингов вынуждены существовать подобным образом. Ей бы хотелось это исправить, и, пока Фреон зачарованно наблюдал за Снежногривом, принцесса усердно размышляла. Наверное, самым действенным способом будет нашептать об этой проблеме конунгу или же предложить фермерам, чтобы они отдали приюту часть работы в обмен на зерно, а ещё лучше — прийти туда самой и всё выяснить.       — Да, — решительно заключила Эовин вслух, — мы так и сделаем.       Серые глаза засияли от осознания того, что теперь она сможет помочь своей стране подобно воину в дозоре, однако не запретным для дев мечом, а делом, что было под силу.       — Госпожа? — переспросила Эадкильд, когда странная и неуместная фраза нарушила тишину, и заглянула в её лицо.       Всё ещё погруженная в свои мысли, племянница конунга немного помолчала, прежде чем поделилась своей идеей с подругой, которая охотно дала согласие.       Они вошли в приют, держа Фреона за руки с обеих сторон, и тут же были встречены кормилицами. Внутри было очень тесно и скромно: деревянные стены, кое-где расколотые неглубокими трещинами, выглядели неприветливыми и древними, а льняная пакля между брёвнами почернела и местами осыпалась; в углу стоял грубо отёсанный обеденный стол со скамьями, посередине залы — лишь одна железная корзина для раскаленных углей, чтобы обогревать по ночам.       Мальчик вырвался и побежал к остальным детям, минуя двух кормилиц, подошедших поговорить с Эовин, но так и оставшихся без её внимания и посему разговаривающих с Эадкильд. Принцессе пришлось податься вбок, чтобы проследить взглядом за Фреоном и в очередной раз ощутить, как внутри от жалости завязался тугой узел. Сироты помладше отбросили соломенные игрушки, в которые играли на полу, и стали скрытно делить пшеничную лепёшку, подозрительно оборачиваясь на гостей; те, кто постарше, отсутствовали, вероятно, находясь у ремесленников в подмастерьях или бродя где-то в городе. Марка, чей незыблемый дух всегда витал в чертоге, лишь крепчая с присутствием величавых потомков Эорла, вдруг предстала пред ней в совершенно ином свете: слабая, раненая и незащищённая — и этого нельзя было допустить.       — Да сбережёт вас Бема, — пробормотала Эовин, покачав головой, и обеспокоенно посмотрела на кормилицу. — Чем я могу помочь детям? Может... нет, я знаю, что нужно, чтобы решить все ваши проблемы! — её взор прояснился, и дева поспешно отвязала от пояса кожаный кошель. — Возьмите и купите больше хлеба и зерна. Сейчас же накормите их, а я останусь здесь ненадолго...       И принцесса, на ходу закатывая рукава своего простого платья, направилась к группке сирот, уже заинтересовано разглядывающих её, порываясь обнять и приголубить каждого.       — Не благодари, они не должны жить впроголодь, — мягко сказала Эадкильд, подталкивая кормилицу к выходу.       Воодушевлённая поступком подруги, она рассталась и со своим золотом, уже представляя, как бабушка будет меняться в лице из-за каждой потраченной монеты. Уже однажды дева получила выговор за то, что на рынке угостила маленького попрошайку полоской вяленого мяса — Милдгит была против того, что пожертвованием занимается не король, а её внучка. И тогда Эадкильд напомнила ей, что и сама стала бы такой голодающей оборванкой, если бы не нашлась родственница, которая смогла приютить.       — Госпожа...       — Ступай уже. Слова тут неуместны, — отрезала она и зашагала к Эовин, сидевшей на одной из кроватей в окружении девочек. Они протягивали ей свои куклы, а принцесса умело вправляла выбившиеся из плетения соломинки.       Эадкильд опустилась на жёсткую перину рядом, не сдержав добродушной улыбки, глядя на этих восторженных малышей, как будто не постигших наибольшей радости за всю свою жизнь, чем обычное присутствие незнакомцев, скрасивших их серые будни. Посреди насущных проблем, решение которых занимало конунга более всего, этих детей просто забыли и оставили на произвол судьбы, лишая настоящего детства, прекрасной беззаботной поры.       Заметив наблюдающую за ней сиротку, Эадкильд похлопала ладонью по свободному месту на ложе, приглашая сесть. Девчушка, хихикнув, заползла ей за спину, коснулась длинных тёмных волос, вскинула их вверх — они шёлком заструились между пальчиками, — а затем сжала их в ладошках и перегнулась через плечо.       — Можно я попробую заплести их? — лукаво спросила она.       — Можно, — кивнула Эадкильд, переглянувшись с принцессой, которую обступили даже мальчики, выкрикивая вопросы или пытаясь взобраться на постель, лишь бы быть к ней ближе. А Эовин улыбалась, глаза сияли от тех же чувств, которые переполняли сейчас и её подругу, и об этом не трудно было догадаться, глядя в их безмятежные лица, освещённые искренней добротой.       Эовин обратилась к кормилицам, веля подать трапезу для сирот, поднялась с кровати и кивком указала Эадкильд на дверь, намекая на то, что пора уходить. Затем поманила одну из служанок в сторону и затеяла с ней беседу, пока Эадкильд вела за руки малышей, провожающих её и просящих остаться.       — Мы придём снова, — заверила она, — и прочитаем вам историю про могучих воинов, которые защищали нашу славную Марку давным-давно.       Дети радостно завизжали и целой толпой обняли девушку за ноги, чуть не уронив на пол, однако тут же отстранились, услышав голос кормилицы, призывающий сесть за стол. Остался только Фреон. Порывисто обернувшись на убегающих друзей, он посмотрел Эадкильд прямо в глаза и отчего-то засмущался.       — Я сделал его сам, — тихо заговорил он, опустив голову и засунув руку в карман штанов. Девушке пришлось нагнуться, чтобы расслышать его, — чтобы продать, но никто не захотел покупать. Знаю, что он некрасивый и очень простой, а вы, наверное, носите украшения из золота... но можно я подарю его вам? В знак благодарности и чтобы вы возвращались поскорее.       Он достал браслет из маленьких камешков, оплетённых чёрной верёвочкой и связанных друг с другом. На каждом из них было нацарапано что-то, похожее на буквы, прочесть которые, увы, не предоставлялось возможности. Такие камешки повсеместно валялись в Эдорасе, топтались копытами и покрывались дорожной пылью, но Эадкильд они показались особенно очаровательными. Она неосознанно протянула левую ладонь и даже не смутилась того, что на ней виднелся безобразный шрам в форме полумесяца, оставленный раскаленным прутом. Она прятала его с детства, натягивая рукав платья или постоянно держа пальцы сжатыми в кулак, стыдясь, ведь он ещё больше напоминал о её несхожести с остальными.       Фреон завязал свой подарок на запястье девушки, довольно улыбнулся и вприпрыжку понёсся к остальным. Нервно дёрнув уголком губ, Эадкильд сморгнула навернувшиеся помимо воли слёзы и задумчиво прокрутила браслет, решительно заявив себе, что не допустит, чтобы эти сироты оказались забытыми.

❋ ♘ ❋

      Девушки возвращались в королевский сад уже далеко за полдень, бурно обсуждая произошедшее с ними и подумывая над тем, чтобы посетить каждый приют. В них обеих проснулось чувство ответственности за всех детей, оставшихся без родителей, которое помимо всего прочего подкреплялось нежеланием бездействовать, ожидая вестей с границ, пока мужи проливают кровь, защищая Марку. И это доброе дело станет ещё одной песчинкой в целом потоке дальнейших благ, свершённых королевской семьей, да и просто отвлечением от тревожных мыслей.       Эадкильд недовольно фыркнула, заметив, как к ним со всех ног торопились Хисса и Осфрит, видимо, потерявшие Эовин после утреннего вышивания, но тут же просияла, когда, обернувшись на чьё-то касание со спины, увидела брата. Ликующе вскрикнув, она обняла его за шею, приподнимаясь на носочках, чтобы дотянуться до плеча и положить на него подбородок. Эадмунд всегда был высоким, а с каждым приходом из дозора словно становился ещё выше и всё более походил на эорлингов и статью, и чертами покойной матери, оставляя Эадкильд совсем одну с такой заметной внешностью отца. Она всегда скучала по брату и его ласке, но не смела признаться ему в этом, зная, что военная выдержка сделала юношу сдержанным по отношению к ней, а ей так не хватало его внимания...       — Рад встречи с тобой, сестрёнка, — прошептал он на ухо, на миг прижимая её за талию, а затем отстранил от себя, сжал узкие плечи ладонями и легко коснулся губами щеки. Ухмыльнулся, задержав взор на родном лице, и почтительно склонил голову, повернувшись к принцессе: — Вы как всегда прекрасны, моя госпожа, — затем коротко посмотрел на Хиссу с подругой и учтиво кивнул. — Леди, добрый день.       Эадкильд закатила глаза, пронаблюдав, как они присели, пряча смущённые лица и сиявшие очи.       — С возвращением, Эадмунд, — слегка улыбнулась Эовин, одарив тёплым взглядом, и жестом поманила девушек, уводя в сад и давая возможность брату и сестре пообщаться.       — Прогуляемся? — предложил юноша, заведя руки за спину и качнувшись на пятках.       — С удовольствием.       Он молчал, смотря прямо и твёрдо идя к чертогу, а Эадкильд не могла выдержать такой тишины.       — Расскажи, что ты видел, — попросила она, порываясь узнать хоть что-то за пределами Эдораса, ведь, по сути, лишь читала о бескрайних полях и других городах Марки, не имея возможности побывать в них.       Эадмунд тяжело вздохнул. Как объяснить юной сестре, что степи не так прекрасны, как их описывают, и что он отдал бы всё золото, чтобы увидеть их без грязи, крови и смерти? Сказочное и доброе осталось лишь в песнях, которые и были нужны для того, дабы лить на уши сладкий мёд, в то время как воины делали всё, чтобы так оставалось и впредь.       — Как всегда: травяные волны, тёмную ночь и гриву своего коня. — И он снова, оберегая её от скверны, умолчал о том, с чем сталкиваются всадники.       Они дошли до королевского сада — большого островка зелени, плодовых деревьев и раскидистых кустарников в сердце суровой столицы. Юноша пригласил Эадкильд сесть, обведя рукой мраморную скамью, затем сел рядом, перекинув через неё одну ногу, и внимательно посмотрел на сестру.       — Знаешь, ты стала совсем взрослой, — он опустил ладони на её плечи, поворачивая к себе, провёл ими по всей длине рук и сжал ладошки, сложенные на коленях. Большим пальцем погладил шрам, улыбнулся, а Эадкильд подозрительно подняла бровь, заметив хитрый блеск в его глазах. — Ты же понимаешь, что я буду часто и подолгу отсутствовать, и я не хочу, чтобы ты оставалась одна. Тебе нужен мужчина, который...       — Эадмунд!       — Нет, не перебивай. Тебе нужен мужчина, который станет опорой и поддержкой. Я не вечно буду рядом, да ты и сама догадываешься об этом, и теперь, когда время пришло, нужно подыскать жениха. Это вовсе не шутки, я говорю весьма серьёзно и призываю прислушаться к моим словам.       Эадкильд чувствовала, как тугие удары сердца сдавливают грудную клетку, и стискивала зубы, негодуя и расстраиваясь одновременно.       — Ты молода, — непривычно вкрадчиво продолжал юноша, — достаточно умна, наша бабушка уважаемая женщина из благородной семьи, а ты хороша собой, и я не вижу причин, по которым кто-нибудь отказался бы от тебя.       — Да уж, — буркнула дева, — красива словно репейник. Нет, братец, я не хочу кого-нибудь!       — Тогда скажи, кого ты хочешь. Кто прочно засел в твоих мыслях?       Закусив губу, Эадкильд задумалась, но не о муже, образ которого в редкие моменты всплывал в воображении, а о том, как отвести разговор от этой темы. Она никогда не стала бы обсуждать подобное, тем более с братом. Однако тот выжидательный и строгий взгляд, которым Эадмунд смотрел на неё, вещал, что безмолвное требование придётся выполнить. Скривившись и втянув носом воздух, нехотя и чуть отвернувшись, дева заговорила:       — Он должен быть вежливый и храбрый, ещё честный, великодушный...       — Наверное, сильный, — добавил юноша, не сдерживая улыбку, которая становилась всё шире с каждым названным качеством будущего жениха.       — Конечно. А ещё такой, чтобы позволял держать меч.       Лицо Эадмунда сразу сделалось строгим и сердитым, но зато Эадкильд ухмыльнулась, гордясь тем, что сковырнула раздражающую всех ранку, уже покрывшуюся тонкой корочкой.       — Не говори глупостей. Леди должны оставаться, прежде всего, леди, которых нам, мужчинам, будет приятно защищать и оберегать. А когда притягивали бы вас к себе, то хотели бы чувствовать нежность и хрупкость, а не стальную хватку такого же воина, только в юбке.       От изящных речей брата, предназначенных вразумить непокорную сестру, девушку отвлек короткий сухой смешок, который, бесспорно, она могла отличить от множества других. Уверенной воинской поступью, как обычно хмуря брови, Эомер направлялся прямо к ним. Он скользнул по саду твёрдым взглядом, неряшливым движением головы откинул выбившуюся прядь из хвоста, собранного для того, чтобы открыть высокий лоб и юное лицо, и лениво погонял во рту соломинку.       — Ты вернулся, — утвердительно сказал он, остановившись рядом с Эадмундом, — но рассиживаться некогда, идём. Здравствуй, мышонок, — бросил как бы невзначай и ухмыльнулся, поймав возмущённый взор девушки. — Вижу, что ты сияешь ярче солнца при встрече со мной.       — Ты всегда не вовремя приходишь за братом, — процедила она сквозь зубы и невольно сжала пальцы Эадмунда, словно надеясь, что это удержит его хотя бы ненадолго.       — Я отвлек вас от чего-то? Не хотел, но... — хмыкнул принц, многозначительно разведя руками.       Эадмунд отмахнулся и поднялся на ноги, выпустив ладони сестры:       — От беседы о женихах, которая наконец-то вышла достойной и обнадёживающей.       — Давно пора, — согласился Эомер, но в голосе прозвучала сталь.        Благоразумней было бы не затевать спор, однако слова вырвались без позволения:       — Сам-то до сих пор не остепенился, хотя за тобой половина местных дев бегает.       Племянник короля предостерегающе прищурился, выплюнул соломинку изо рта и нагнулся к Эадкильд, заставив затаить дыхание.       — Твой язык поразительно быстро заостряется с возрастом.       — Только благодаря твоим колким речам.       Когда он выпрямился, девушка с вызовом заглянула в зелёные глаза, понимая всю глупость своего поведения, но абсолютно ничего не могла с собой поделать. Эомер даже не повысил голос, значит, не так уж был разозлён, как хотел казаться, и владел не только собой, но и ситуацией.       — Не радуйся раньше времени: мы с Эадмундом найдём такого мужа, который собьёт с тебя всю спесь и вскоре одарит детьми, — он ухмыльнулся, склонив голову набок. — Я уже представляю, как они будут играть во дворе.       — Я согласна, только если твои дети будут играть рядом.       — Ты забываешься, — неожиданно резко произнес юноша, нахмурив брови, а затем вдруг скупо рассмеялся, вернув себе насмешливое выражение. — Надеюсь, что в Марке отыщется тот превосходный наездник, о котором я уже рассказывал. Помнишь?       — Таких не существует, — упрямо молвила Эадкильд, вздёрнув подбородок, на что Эадмунд, ожидающий в стороне, прыснул в кулак.       Его совсем не удивляли их споры, а, наоборот, давали понять, что с этими двумя всё в полном порядке. С самого детства он изредка становился свидетелем того, как они задирали друг друга, и мог пронаблюдать целую цепь их язвительных шуточек, посыл которых менялся с каждым годом. Конечно, то были лишь догадки со стороны, но подобные думы отчего-то весьма забавляли да так сильно, что юноше хотелось поторопить тот момент, когда кузнецы, смыкающие звенья одно за другим, неумолимо приближаясь к концу, и сами всё поймут.       — О, сестрица, — протянул Эадмунд, растягивая губы в улыбке, — ты глубоко заблуждаешься.       Эадкильд вскочила на ноги, обиженно воззрившись на брата, всегда защищающего своего друга, приблизившись к нему, напоследок сверкнула глазами на Эомера. Ведая о том, что он отродясь не принимал участия в прощаниях — даже когда сам уходил в дозор, оставался непоколебимым и сдержанным, — и лишь со скучающим видом созерцал это действо, дева каждый раз остро ощущала укол разочарования.       — Не запаздывай, — попросила она, дотягиваясь до щеки Эадмунда и крепко целуя.       Он коротко провел рукой по её спине, мягко отстранил от себя, сжав ладонями плечи, и строго заглянул в глаза:       — Обещаю.       Коснувшись губами девичьего лба, юноша развернулся, кивнул капитану и зашагал прочь. Эадкильд судорожно вздохнула и беспомощно обхватила себя руками, будто пытаясь стереть прилипшую грусть, клейкой паутиной опутывающую с макушки до пят. Прикрыв веки, она тряхнула головой, отгоняя тревожные мысли, вспоминая добрых сироток, подаривших светлую радость, а когда распахнула очи, то увидела перед собой Эомера, рассматривающего сорванную красную розу, и от неожиданности отшатнулась.       — Он воин, а дозоры – его долг. Не нужно расстраиваться из-за обыденных вещей, — бесстрастно изрекал принц, не отрывая взгляда от длинного стебелька, покрытого колючками, а затем по-простецки протянул цветок девушке. — Возьми, может, скрасит ожидание.       Принимая подарок, Эадкильд случайно задела его пальцы, вмиг выбившие её из равновесия и обласкавшие кожу языками пламени, и мгновенно одёрнула руку. Резко склонив голову, она спрятала потрясение за бархатистыми лепестками, источающими терпкий аромат, и опустила ресницы. «У диких роз острые шипы, — неуместная мысль царапнула сознание, — и ведь чтобы добраться до цветка, нужно не раз уколоться...»       — Не скучай, мышонок.       Поднявшийся ветер донёс сильный мужской тембр издалека — дева встрепенулась, словно не потоки воздуха, а горячее дыхание обожгло шею, и обратила ясный взор туда, куда уводила тропка из сада. Молодой потомок Эорла уже нагнал Эадмунда широкими шагами и напоследок оглянулся через плечо, оставив Эадкильд наедине с гулким биением трепыхающегося в груди сердца и стремительно несущимися в голове думами о том, была ли это лишь игра воображения или она на самом деле слышала слова Эомера.