Мышонок в пшеничном поле

      Мощенное крупными плоскими камнями крыльцо чертога так нагрелось, что Эадкильд почувствовала жар через подошвы легкой обуви, всего лишь остановившись, чтобы вплести в косу выбившиеся пряди. Небо было безоблачным уже четвертую неделю; солнце целый день стояло на своем посту, и казалось, даже мраморные плиты под ногами начинали плавиться от горячего воздуха, скапливающегося над поверхностью. Приподнимая подол платья, девушка сбежала вниз по лестнице, глухо бренча камешками браслета, и сошла на иссохшую землю. На площади суетились люди, мрачные из-за недавних событий, пыхтящие и изнемогающие от духоты, жадно припадали к флягам с водой, рукавами утирали выступавшие на лбах испарины и блаженно прикрывали веки, подставляя взмокшие тела под слабые ласки ветра. Поговаривали, что такое знойное лето посулит суровую зиму, а пока ждали лишь хорошего проливного дождя, который бы оживил и насытил влагой и поля, и город. Облегченно выдохнув, будто преодолев долгий подъем в гору, Эадкильд уверенно направилась в королевскую конюшню.       Под деревянной крышей всегда витал аромат душистого сена, но сейчас воздух пропитался свежим запахом сочной травы, сразу пробудившим красочные воспоминания о раздольных степях Марки. Девушка на миг застыла в дверях, вдыхая теневую прохладу, а затем пошла навстречу конюху, который заметил и признал ее.       — Здравствуй. — Эадкильд кивнула и, бессознательно среагировав на фырканье, бросила взгляд на породистого скакуна в ближнем стойле.       Приветственно тряхнув кремовой гривой, он шагнул вперед, но грудью уперся в низкие ворота и требовательно выставил морду, смешно шевеля губами. Дева не спутала бы Рассвета, коня Эомера, ни с кем другим, ведь слишком явно помнила совместные прогулки верхом и отважного юношу, твердо сидящего в седле.       — Госпожа, — сматывая веревку, Винхере учтиво склонил голову, не глядя завязал сложный узел, повесил моток на металлический крюк на колонне и потер ладони, — ваши кони оседланы.       — Как раз за этим Эо... госпожа Эовин меня и прислала, — пояснила Эадкильд, шагнув в сторону от опаляющих солнечных лучей, что пробивались через высокое окно и разливались на соломенной подстилке янтарными лужицами. — Она отменяет эту поездку.       Ежечасно находящаяся рядом с конунгом принцесса даже не вспомнила о прогулке на лошадях, которую планировала еще до рокового пира. Зная наперёд, что подруга ни под каким предлогом не покинет захворавшего дядю, Эадкильд отважилась решить все за нее. Знали об упрямой самоотверженности Эовин и жители столицы, поэтому конюх лишь понимающе кивнул, а потом вдруг подался вперед, тихо спрашивая:       — Окреп ли наш повелитель, госпожа?       Эадкильд смутилась от такого вопроса и начала рассеяно перебирать пальцами камешки браслета на своем запястье. Она не сомневалась, что интерес Винхере искренний, порожденный переживаниями за Теодена, но колебалась, нужно ли говорить о том, что не выходило за стены чертога.       — Некому донести до нас вестей, — огорченно вздохнул конюх. — Уже второй день не видать принцев, хотя господин Эомер обещался коней прийти глянуть... Тревожимся мы да трудимся в неведении. Горестно, что нашего славного конунга болезнь взяла, таким крепким и величавым он казался. Вон мой дед еще мальчишкой бегал с ним — погодки они, вот только с ногами у него давеча стало плохо, но владыка будто бы и вовсе остался прежним, и годы капали в его чашу жизни не старческой немощью, а светлой мудростью.       — Всевышний сберег повелителя для будущих деяний, — сдержанно ответила Эадкильд, внутри отчего-то ощутив гордость за то, что жар, мучивший Теодена целый день, наконец-то спал.       Губы мужчины растянулись в легкой улыбке, и он почтительно склонил голову, скрывая неподдельную радость от услышанного, а затем продолжил свою работу. Винхере был открытым и надежным человеком, но Эадкильд все равно почувствовала себя так неудобно, точно выдала самую сокровенную тайну, которую поклялась хранить в секрете. Её задумчивый взгляд скользнул мимо окна под балочным потолком и тут же резко вернулся обратно: солнце, еще недавно сиявшее в небе, спряталось за рваными свинцовыми тучами, чернильными клоками нависшими над землей и превратившими день в сумерки. Прислушавшись к отдаленным раскатам грома, предвещающим скорый ливень, Эадкильд решила поспешить в чертог.       Едва она успела обернуться, как раздался стук копыт — темно-рыжее пятно влетело в двери конюшни и промчалось буквально в нескольких дюймах от носа, обдав сильным порывом ветра. Девушка не сумела даже вскрикнуть — лишь крепко зажмурилась и непроизвольно дернулась от завихрений воздуха, пронесшихся вслед за рьяным скакуном. Внезапный испуг пробрал до костей, но поняв, что ничего не произошло, Эадкильд распахнула веки. Она долго и отрешенно смотрела перед собой, вдыхая землистый запах с улицы и медленно осознавая случившееся, а затем боязливо повернула голову к тому, кто чуть не столкнулся с ней.       С гнедого коня ловко спрыгнула стройная дева, одетая в богатое платье с изысканной вышивкой, говорящей о немалом достатке, и повелительным жестом отдала конюху распоряжения. Прежняя растерянность пропала — Эадкильд почувствовала гнев, сдавивший горло с такой силой, что пришлось открыть рот, чтобы не задохнуться, и направилась к всаднице с решимостью в глазах.       — Простите, — остановившись за её спиной, процедила она сквозь зубы, — но вы едва не сбили меня.       Ответом была тишина и какая-то ненавязчивая мелодия, которую всадница мурлыкала себе под нос, расстегивая подпругу жеребца. Эадкильд поначалу опешила, ведь сказала это достаточно громко, а затем нахмурилась. Она не имела привычки дотрагиваться до незнакомцев, дабы завладеть их вниманием, но сейчас чуть не пренебрегла манерами.       — Простите, я к вам обращаюсь.       Всадница повернула голову, через плечо смерив высокомерным взглядом, и неохотно развернулась, откинув назад длинные медово-желтые локоны.       — Прощаю, — презрительно бросила она и произнесла более звучно: — Почему ты бездельничаешь? Кажется, я еще на заре велела вымыть Зоркого. Скоро издохнет, так пусть хотя бы... постой...       Она окинула Эадкильд оценивающим взором и цокнула, словно подтвердив собственные догадки:       — Я тебя знаю, и ты не служанка... Постоянно вижу твою черную макушку в толпе. Это правда, что дикари едят сырое мясо подобно животным и сношаются у всех на виду?       — Спроси у одного из них при встрече. — Эадкильд сменила воспылавшую обиду на ледяное спокойствие, и невозмутимость, прозвучавшая в голосе, читалась и в её гордом стане, и в слегка вздернутом подбородке. — Я не дикарка.       — Ну как же нет, если волосы у тебя будто сажей вымазаны, а глаза — грязью перепачканы.       Каждое слово было пропитано злой насмешкой, вонзающейся в сердце подобно тому, как вышивальные иглы колют нежные пальцы. Эадкильд почувствовала, как горло оцарапала неприятная сухость, и поспешно сглотнула, проталкивая горький ком, а потом с вызовом посмотрела на всадницу:       — С твоего языка слетает лишь скверна, которой, очевидно, тебя попотчевали в непристойном заведении.       — Что ты о себе возомнила, девка? — взвизгнула наездница.       — Извинись передо мной за то, что оказалась столь слепа и едва не сбила меня.       — Выучись нашим порядкам, пришлая, — всадница прищурилась, предостерегающе выставила палец, — и прикрой свой рот, покуда не получила наказание за неподобающее поведение. Я Торунн, дочь главного конюшего, одного из высокопочтеннейших людей Марки; про твой же род нет нужны спрашивать, все и так видно.       — Вот как? Главного конюшего? — усмехнулась Эадкильд, удивившись собственной смелости. — Тогда понятно, почему твое лицо похоже на лошадиную морду.       Оглушительно прогремел гром, вызывая желание закрыть уши. В конюшни ворвался порывистый ветер, протяжно завывая под крышей и сдувая соломенный настил на полу. Рука Торунн, зависшая в воздухе в предупреждающем жесте, добела сжалась в кулак и мелко задрожала — дева пыталась совладать с собой. Затем ладонь раскрылась, а пальцы молниеносно подцепили рукав платья Эадкильд и потянули на себя.       — Да как ты, дикарка, смеешь...       Торунн не договорила, потому что Эадкильд резко шлепнула ее по запястью:       — Поаккуратнее с тканью, тебе в жизни не расплатиться за ее порчу.       Всадница угрожающе сузила глаза и наклонилась вперед, яростно выдохнув Эадкильд в лицо. Та невольно моргнула, но не шелохнулась, пусть и слышала, как кровь стучала в висках то ли от страха, то ли от острых ощущений, которые она сейчас испытывала. Словно дразнила змею, что вот-вот может наброситься и вогнать ядовитые клыки.       Эадкильд не почувствовала своей вины, ведь положение Торунн было ничуть не выше ее собственного. Пытаясь защититься от всяческих укоров, она просто не знала иной жизни: не умела молчать и не обращать внимания на обзывательства. Ей всегда было проще огрызнуться в ответ и получить сдачу, но доказать, что она не оставит обиду безнаказанной.       Звук чеканных шагов, отчетливо раздавшийся в гулкой тишине конюшни, отвлек Торунн всего на мгновение, она так и застыла, не отведя взора от выхода, и просияла. Губы приоткрылись, глаза восторженно заблестели, отразив желания и помыслы, а к щекам прилил легкий румянец — дева распрямилась и изящной походкой двинулась навстречу вошедшему.       — Покажите коней, — знакомый командный тон не повышался даже на малость, но разнесся под сводами, заставив животных переступить копытами. — Быстрее, мне некогда.       Сердце Эадкильд, точно вольная птица, пойманная в клетку, трепыхалось под хрупкими ребрами, разливая по телу мучительную слабость. Это был не испуг, а странное, гложущее чувство неловкости, от которого все внутри перевернулось, — ей захотелось исчезнуть с того места, где она стояла, лишь бы Эомер не увидел. Она юркнула в ближайшее стойло и, прислушиваясь к разговору, коснулась шеи Зоркого, старого коня с дряблой кожей, испещренной бурыми пятнышками.       — Мой господин, — пропела Торунн, — отец подобрал вам двоих, самых молодых и крепких. Однако я не ведала, что они еще не объезжены, придется выждать до тех пор...       — Наверное, не объезжены потому, что я сам велел не трогать их. Мой конь должен познать только одного всадника.       В голосе Эомера явно прозвучало недовольство речами Торунн, которая не знала о его страсти к единоличному обладанию всем, чем тот мог пожелать. Эадкильд внятно представила, как он горделиво вздернул подбородок, дабы напомнить о своём положении, и закатила глаза. Упрямо притянув сбежавшую решимость обратно, она наконец повернулась к выходу и испытала облегчение, увидев, что Эомер устремил на собеседницу все свое показное внимание.       — Винхере, — властно позвал он, — покажи жеребцов.       Сначала Эадкильд подалась к противоположному ряду стойл, чтобы прошмыгнуть незамеченной, но мысленно рассмеялась над своей глупостью и смело пошла вперед.       — Позвольте мне, — даже не просьба, а настойчивое утверждение вырвалось из уст светловолосой всадницы, норовившей привлечь ускользающий интерес Эомера.       — А ты?.. — он запнулся, проведя ладонью по волосам, — дочь коневода. Тор...       — Торунн, — она замялась, однако не отвела полного надежды взгляда.       — Точно, — равнодушно отвернувшись, Эомер отдал приказ ожидающему конюху так коротко, что Эадкильд не разобрала слов, хотя остановилась всего в двух шагах.       Застенчиво скользнув взором по широкой спине, она опустила голову, а когда вновь подняла взгляд, то принц уже смотрел на нее, то ли требовательно, то ли возмущенно скрестив руки на груди.       — Думал, что ты еще не скоро оторвешься от Зоркого. Нашла себе друга, с которым можно побеседовать? Как жаль, что он оказался конём.       Эомер произнес это серьезно — смех не звучал в его голосе с того момента, как пошатнулось здоровье конунга. Лишь в глазах, зелень которых стала насыщеннее и ярче на фоне загорелой кожи, заплясали еле различимые искорки.       — Я тебе коня подбирала, — невозмутимо вымолвила Эадкильд, — нравится? Он немного стар... но в твоих опытных руках любая кляча обгонит ветер.       Эомер лениво дернул уголком губ, и она улыбнулась, наслаждаясь призрачным оживлением, что на миг стёрло мрачное беспокойство с красивого лица. После несчастья на пиру минул день, но он оставил отпечаток куда темнее, чем месяцы пребывания в дозоре: Эомер казался уставшим и измотанным.       — Здравствуй, — произнес он смягчившимся тоном.       — Здравствуй. — Эадкильд поздоровалась негромко, замирая оттого, что их взгляды задержались друг на друге, как ей показалось, дольше обычного. Что-то крохотное шевельнулось в душе, даря сладкое мгновение, и тотчас зарделись щеки, будто эта радость была неприличной и неправильной.       — Мой господин, вы позволите показать жеребцов? — окликнула Торунн, напоминая о своем присутствии.       На короткий миг скулы Эомера заострились, под кожей проступили желваки. Он раздраженно глянул на нее через плечо и сухо кивнул в ответ.       — Эадкильд, ты торопишься?       Девушка закусила губу, раздумывая. В чертоге повсюду были слуги, Эовин не замечала никого вокруг себя, оставалась с дядей, отказывалась от любой помощи, предпочитая быть самостоятельной, и вежливо выпроваживала всех за дверь. А глаза Торунн, налившиеся злобой, так требовательно показывали на выход, что Эадкильд не могла позволить себе уйти.       — Нет, — решительно мотнула она головой, представляя, как закипает кровь в жилах знатной наездницы и как с треском обрываются все нити, прядущиеся ее умелыми пальцами и пытливым умом с момента появления Эомера в конюшне.       — Тогда идем.       После смерти сестры и ее мужа Теоден взял племянников себе на воспитание, называя их своими детьми, и Эомер получил титул младшего принца, пусть и находящегося в тени наследника, но не менее почитаемого народом. С давних пор благородные кони породы меарас служили королевским семьям, и после того, как Рассвет, подаренный отцом, утерял былую мощь, Эомер мог выбрать одного из величественных скакунов.       Рэох, жеребец бурой масти, точно сошел с гобелена в Золотом зале чертога: высокий, стройный и горделивый. Молодой, судя по хорошо выраженным мышцам, перекатывающимся под лоснящейся упругой кожей. Торунн довольно улыбнулась, закончив нахваливать все его достоинства, и с трепетом воззрилась на почетного гостя конюшен. Но, напоровшись на его хмурый вид, отошла назад и встала рядом с Эадкильд, нервно поглаживая свои локоны. Она сделала все, что было в ее силах, чтобы не ударить в грязь лицом и не посрамить отца — теперь осталось ждать последнего слова Эомера, подошедшего к ограждению.       — Не думай, что ты ему нужна, — как бы между прочим прошептала Торунн. — Ему нужны те, кто светят ярче солнца, твой же образ сладит лишь с мутной водой в луже. Тебе никогда не добиться его внимания, и не тешь себя пустыми надеждами.       Эомер всегда был для Эадкильд внимательным, строгим братом, умеющим осадить непокорность одним только взглядом, а она для него — непоседливой сестрой. С детства они хранили крепкую дружбу, хотя постоянно спорили и проводили не слишком много времени вместе, однако Эадкильд никогда не смотрела на взрослеющего воина как на мужчину. Ей бы и в голову не пришло подумать иначе, но сейчас почему-то... Сейчас эти слова кольнули глубоко.       — Он переспал с тобой один раз, — негромко отозвалась она, одарив Торунн жалостным взором из-под ресниц. Глупая, она даже не замечала безразличия в поведении капитана и пыталась занять хотя бы чуточку места в его душе. — Таких как ты, чьих имен он не запомнил, было множество. Поверь, едва ли Эомер припомнит твое лицо, когда в следующий раз заглянет под подол платья.       Эадкильд хмыкнула, уставившись на его затылок, но одновременно с тем в груди сжался тугой комок, а сердце обожгла едкая горечь.       — Рэох очень красив, — задумчиво произнесла она. — Я кое-что знаю о меарас и видела их не единожды, но он совершенно по-новому восхищает меня и своей грацией, и величием. Как если бы впервые довелось лицезреть одного из них...       — Любой меарх* красив, — усмехнулась Торунн, нагло лишая Эадкильд ответа Эомера, — но не за этим надо гнаться при выборе коня. Ты видела их свободными и неукрощенными в бескрайней степи, без всадников, сдерживающих буйный норов. А видела ли ты, как наш конунг с легкостью повелевает Снежногривом, ибо тот понимает его речь? Такие жеребцы сами выбирают хозяина, а потом подчиняются. Ты бы знала это, если бы крови эорлингов в тебе было больше, чем дунладцев.       Эадкильд вспылила:       — Не стоит учить меня тому, что я знаю.       — Это королевский конь, — рассуждала Торунн, пропустив возражение мимо ушей. Она говорила с нажимом, смотря на соперницу с высоты своего высокомерия, а на тонких губах играла самодовольная ухмылка, в глазах же полыхал огонь мрачного удовлетворения, — породистый, без примесей в крови и черных пятен в родословной. Он родился в этих стенах, в Эдорасе, у него нет клейма... чужеродства. Такие скакуны особенно ценятся в Марке, но некоторым людям не понять этой важности, потому что они чужие. Верно, господин?       Взгляд темно-янтарных очей устремился на спину капитана, будто Эадкильд искала поддержки. Она была уверена, что он пресечет такую дерзость и заставит обидчицу пожалеть о своих словах. Он обещал тогда, на крыльце чертога, что никому не позволит таких мыслей...       — Угу, — Эомер промычал тихо, однако этот низкий, хрипловатый звук горном прозвучал в ушах.       Ноги, казалось, вросли в землю, а к горлу подступил колючий ком, сдавивший легкие изнутри и выбивший из них весь воздух. Эадкильд всегда считала себя сильной. По крайней мере старалась такой быть и со временем научилась, но сейчас это было слишком внезапно и слишком больно... в самое сердце.       Рэох сердито заржал, когда пальцы Эомера переместились на загривок, и резко отступил назад, тряся головой, словно пытаясь смахнуть это прикосновение. От неожиданности принц отшатнулся, но тут же выпрямился, повелительно выставив ладонь и прикрикнув на мечущегося жеребца. Уязвлённо поджимая губы, Эадкильд смотрела, как он медленно подходит к коню, и, не найдя в себе сил остаться, стремительно развернулась, сменив шаг на бег.       — Господин, — до нее все еще доносился голос Торунн, — может, вам стоит посмотреть Огненога?..       Порыв ветра, смешавшегося с пылью и мелкими песчинками, обдал Эадкильд, когда она переступила порог конюшни, и унес последние остатки сдержанности, и так висящей на волоске. Гнев и жгучая обида на Эомера брызнула из глаз безудержными слезами ярости. Она с ожесточением размазала их по щекам и помчалась куда глаза глядят, ощущая, как сердце разгоняло по телу яд предательства.       Выбежав на середину небольшой площади перед Медусельдом, Эадкильд остановилась и обвела вокруг себя мрачным взглядом, раздумывая, как ей поступить дальше и куда пойти — дождевые тучи нависали все ниже, придавливая город. Надо было поспешить в чертог, к Эовин, но в мыслях предательски засел образ ее брата, лишая возможности соображать.       Первые редкие капли наконец просочились из переполненных туч, но остались на жадной до влаги земле лишь крупными пятнами, поднявшими в воздух характерный землистый запах. Эадкильд не успела и шага ступить, как вслед им хлынул теплый ливень, вмиг намочив платье, тонкая ткань которого тут же прилипла к коже. Жители Эдораса, вскрикивая от неожиданности, неслись кто куда, прикрывая голову руками, лишь дети радостно голосили, поднимая лица к небу и убегая вниз по улице вслед за расползающимися ручьями. Дева мысленно прокляла себя за то, что не отправилась в чертог сразу после конюшни, и теперь была вынуждена спрятаться под ближайшим навесом. Небо озарила яркая вспышка — и раздался оглушительный раскат грома, сотрясший стены и заставивший невольно съежиться. Природа слишком долго не видела дождя, и он торжествовал от этой встречи — шел непроницаемой стеной, словно окутанной туманной дымкой; стремительно собирался в лужи и шумел как тысячи крыльев.       Эадкильд оглянулась через плечо, отжимая волосы и вздрагивая от быстрых струек воды, сбегающих по спине, и поняла, что забежала в кузницу. Было темно, лишь одинокий факел горел возле двери, ведущей в жилой дом, и непривычно тихо: не стучал молот по наковальне, не шипела раскаленная сталь, не полыхал огонь в каменном горне. Девушка судорожно вздохнула и растерла озябшие плечи в попытке согреться — невыносимая летняя духота вмиг превратилась в осеннюю прохладу, ластящуюся к мокрому телу. И как под таким ливнем возвращаться в поместье?       Внезапная мысль, пришедшая на ум, подарила неописуемый восторг — Эадкильд ступила внутрь и в поисках плаща зашелестела одеждами, повешенными на крючки на стене.       — В этом доме нет богатых тканей, — ровный голос, казалось, прозвучал прямо над ухом, — и нет никаких ценностей, кроме оружия.       Сдавленно вскрикнув, она подскочила на месте и застыла в том же положении, в котором ее застали. Все тело пробила дрожь то ли от холодного платья, то ли от враждебного тона человека, говорившего так, будто на самом деле уличил её в воровстве.       — Чего же ты обомлела? — Даже не видя лица, Эадкильд была уверена, что мужчина улыбнулся, но отнюдь не дружелюбно.       Закусив губу, дева опустила руку, которая до этого лежала на каком-то тряпье, и развернулась, встретившись глазами со своим недоброжелателем.       — Я не воровка. Просто случайно оказалась в вашей кузнице, чтобы укрыться от дождя. Думала отыскать здесь плащ и добежать до дома... Я бы вернула вам одежду, господин!       Переведя взор на кочергу, зажатую в кулаке хозяина дома, Эадкильд судорожно сглотнула и вмиг пожалела, что оказалась здесь. Юноша, стоящий перед ней и освещенный светом факела только со спины, был приземистым и широкоплечим, а в руках угадывалась свирепая сила, значит, привык работать с молотом. Он тоже пришел с улицы — возле ног собралась небольшая лужица, отблескивающая пламя факела, а вот лицо, в которое всматривалась девушка, скрывала тень.       — Какой я тебе господин? — хмыкнул он, отставляя железный прут к бочке с водой. — Я Брун, но меня все знают по роду деятельности, а не по имени, ибо оно не знатно. А ты, стало быть, собралась под ливнем в одном плаще проскочить... Разве он спасет от такой непогоды? Я, вон, еле дорогу нашел, хоть и завернул за угол — дальше носа ничего не видно.       — Мне совсем недалеко.       — В грязи поскользнуться хочешь? — кузнец наклонился к поленьям и принялся бросать в горн, упираясь в него ладонью. — Останься, пережди, пока дождь немного поутихнет, а потом и плащ тебе дам, и в путь соберу, — он усмехнулся и выпрямился, взглянув на Эадкильд. — Ну чего замерла, иди к огню. Я даже отсюда слышу, как ты зубами стучишь.       Красные угли разгорелись, вспыхнуло пламя, благодарно затрещав сухим деревом и наполнив своды рыжими бликами. Девушка колебалась всего мгновение, а затем потянулась к теплу, искоса поглядывая на теперь уже освещенное лицо Бруна. Молодое, открытое и ясное, оно никак не соответствовало его суровой внешности, но сразу вселяло доверие. Юноша подбородком указал на низкий стул, чтобы она села, и одним рывком сдернул через голову свою мокрую рубаху. Эадкильд, внимательно следившая за каждым его движением, поспешно отвернулась, почувствовав, как к щекам прилила краска.       — Благодать, — довольно протянул Брун, пройдя к распахнутым дверям кузницы и шумно вобрав воздух носом. — Славная погода, особенно после месяца удушья. Мне-то все равно — я целыми днями работаю рядом с горнилом, но приятнее все-таки вдыхать свежесть, а не пыль.       — От прохлады и дело лучше идет, — согласилась Эадкильд. — Наверное, поэтому все жители так ждали дождя, а фермеры и коневоды неустанно вглядывались в небо... но тем не менее попрятались по домам, как негостеприимные хозяева.       Брун хохотнул, однако смолчал и вернулся к горну, по пути накинув на плечи шерстяной камзол и захватив точно такой же для неё. В кузнице было тепло и сухо, лишь крупные капли, барабанящие по крыше, и гром, грохочущий то близко, то в отдалении, напоминали о сильном ливне и навевали тоску, невольно погружая в невеселые думы.       — Зато поля вновь насытятся яркими красками и зацветут будто по-новому, — после недолгого молчания добавила Эадкильд, кутаясь в скромное одеяние. Серые воспоминания нахлынули вновь, и сердце заполнила горечь обиды, но она заставила себя улыбнуться в ответ на доброту кузнеца. — Благодарю.       Ногой подвинув деревянный чурбан, стоящий рядом с верстаком, он неторопливо сел и уперся локтями в колени, обратив на неё пытливый взор.       — Скажи, тебя так печалит летнее ненастье или есть иная причина потускневшему взгляду?       Легкое беспокойство от осознания того, что кто-то выведал все чувства, кольнуло сердце — Эадкильд вскинула голову, смотря в глаза Бруна и по привычке теребя камешки на браслете.       — День не задался, — тихо произнесла она, — но не из-за дождя, просто... некоторые люди меняются очень внезапно.       — Как погода, — беззаботно заметил юноша, чем вызвал искреннюю улыбку, и не стал настаивать на подробностях. — Да, хозяин из меня никудышный, признаюсь, не учили манерам — даже не предложил тебе отобедать и в дом не пригласил.       — Ты радушный хозяин, только вот я случайный гость. Мне лишь бы отогреться да переждать ливень, а здесь... — Эадкильд потерла над огнем ладони, завороженно обводя взглядом стойки с оружием, и снова улыбнулась, — здесь есть все, что нужно.       Брун ухмыльнулся и задумчиво подпер голову рукой, подбросив в пламя еще поленьев.       — Ну, воля твоя, я не настаиваю и рад, что смог угодить. А коль мы вместе оказались здесь, то будем решать, как теперь время коротать.       Поначалу Эадкильд, скованная стеснением, лишь слушала рассказы кузнеца о разных нелепых историях, в которые он попадал, будучи еще подмастерьем у отца, а затем, сбросив с себя смущение, поведала кое-что и из своей жизни. Рядом с этим простым и открытым юношей, она и сама открылась, забыв про все правила приличия и сдержанности, на которые так любила наставлять ее бабушка. Внутри разливалось ощущение, что она знала его уже много лет, будто вместе росли.       Когда дождь перестал стучать по крыше, и кузницу заполнил полумрак, девушка очнулась, точно ото сна, и вскочила на ноги, прерывая затянувшуюся беседу. Она торопливо подошла к дверям и, поежившись, поправила на своих плечах мужскую куртку.       — Еще не закончился, — огорченно произнесла Эадкильд, переведя взор с угрюмого неба на многочисленные лужи, на поверхности которых подпрыгивали мелкие капли. Развороченные дороги превратились в густую грязь с мутными потоками, стекающими вниз, и повсюду была вода. — И похолодало. Едва ли он скоро прекратится... а пока поутих, я, пожалуй, пойду.       Брун, не застегнув свои одежды, надетые на голое тело, вышел следом за ней под навес, совсем не страшась холода, и привалился спиной к косяку. Даже сейчас, когда серый, блеклый свет солнца пробивался через пелену облаков и все еще вырисовывал все очертания в естественных красках, кузнец не рассматривал гостью словно диковинного зверька, в отличие от многих жителей Марки. В добрых глазах читалось безразличие к ее выделяющейся внешности; он не спрашивал про ее род, происхождение, ибо сам был нездешний — ореховый цвет волос поведал об этом без слов.       В широких ладонях блеснул тот самый кинжал, который его отец не успел закончить перед смертью, теперь доведенный до совершенства умелыми руками сына, украшенный драгоценными каменьями и предназначающийся конунгу.       — Осторожнее, он острый, — предупредил юноша, перехватив восторженный взгляд девы.       Брун рассказывал ей о нем в одной из своих историй, и Эадкильд с интересом приняла клинок, аккуратно вынимая из сверкающих ножен. Гладкая сталь оказалась совсем не такой, как у остального оружия, которое ей приходилось держать: легкая, с белесым отливом, без единого изъяна. Кончики нежных пальцев пробежались по шероховатой рукояти, усыпанной рубинами, скользнули вниз по ровному желобку и обратно, снова к острию, к краям и...       Девушка сдавленно вскрикнула, резко отдернув пальцы от лезвия.       — Ну вот, — кузнец быстро забрал кинжал, сокрушенно качнув головой, и вложил в ножны, затыкая их за пояс штанов.       Пряча руку, Эадкильд сжала ее в кулак, но он поймал его, требовательно расцепил и стиснул челюсть, когда наткнулся взором на шрам в форме полумесяца.       — Я же предупредил, — благосклонно улыбнулся он, делая вид, что не заметил, и стер выступившую кровь. — Порезалась неглубоко, ранка маленькая совсем, заживет быстро, но вышивать будет неудобно. Хорошо, коль на ногу не уронила.       Дева устыдилась того, что Брун прознал об ее унизительном клейме, и опустила глаза, но юноша лишь крепче сжал хрупкую ладонь и заботливо поправил спадающую с ее плеча куртку.       — Я вон сколько раз хватал раскаленное железо, не счесть, а сколько раз молотом синяки ставил, уже...       — Эадкильд? — сильный знакомый голос послышался совсем близко, будто говоривший находился всего в паре шагов.       — ...не вспомнить.       Услышав свое имя, она вздрогнула и осторожно повернула голову, словно боялась своих же догадок. И они оправдались — напротив стоял Эомер, прищурив глаза и сведя брови к переносице, из-за чего на лбу пролегли складки. Насквозь промокший под дождем и отчего-то злой, он застыл неподвижно, точно каменный воитель, лишь взгляд, полный ярости и непонимания, и проступившие под кожей желваки выдавали его сполна.       — Я... — Эадкильд замялась и нервно сглотнула, резко выдернув свою руку из ладони Бруна. Эомер был очень рассержен, и внутри нее зародилось щемящее чувство, что причиной этому была именно она.       — Тебя искали по всему городу, — процедил он сквозь зубы, — а ты вот где, — недовольно сморщился и шагнул вперед, переведя взор на кузнеца.       Девушка никогда прежде не видела сына Эомунда таким разъяренным, и это пугало ее куда больше, чем его слова.       — Что случилось? — обеспокоенно воскликнула она. — Почему меня искали?       — Что случилось? — грозно переспросил Эомер, сдавливая в кулаке сверток ткани. Легкая туника была полностью сырая и облепила тело, а с кончиков волос на грудь капала вода, казалось, лишь подогревая его неистовство. — Ты пропала. Вот что случилось. Не появилась ни в чертоге, ни дома, даже когда начался ливень, и не предупредила никого, что не вернешься. Я не знал, где тебя искать, Эадкильд! Поднял всех стражников, чтобы прочесать каждый закоулок, а ты... Ты разве не знаешь, что может случиться с юными леди с наступлением темноты? Была ли ты в своем уме, когда зашла сюда? Одна в это непонятное место, непонятно... к кому, — он метнул яростный взгляд на Бруна, выдыхая облачко пара в студеный воздух, и скривился от неприкрытого отвращения.       — Господин, я же... — склонился кузнец.       Повелительным взмахом руки принц заставил его замолчать:       — Я не давал тебе слова.       Девушка мелко задрожала и опустила ресницы, мечтая исчезнуть отсюда. Теперь она не осмеливалась поднять глаза и смотрела ему под ноги, боясь даже пошевелиться, испытывая ни с чем несравнимое чувство: смесь паники, стыда и смятения. Не знала, просить ли прощения или сохранять молчание.       — Ливень застал меня здесь, — с трудом выговорила она, — мне всего лишь надо было укрыться. Я не думала...       — Вот именно. Ты не думала, — Эомер внезапно шагнул ближе. Ожидающая наказание Эадкильд отшатнулась от него, забывая как дышать, но он лишь сорвал с нее куртку кузнеца и сердито швырнул ему в руки. Затем раскрыл сверток и накинул свой плащ на девичьи плечи, грубо притягивая за меховой воротник и застегивая брошь.       — Я отведу тебя домой.       Принц схватил ее за локоть, рванул на себя и повел прочь от кузницы, напоследок бросив на ее хозяина гневный взор. Семенившая рядом девушка пыталась подстроиться под широкий шаг и испуганно поглядывала на Эомера в надежде, что дождь все же остудит его пыл.       — Кого ты выбрала, глупая? — рыкнул он, останавливаясь на крыльце поместья и разворачивая Эадкильд к себе. Крохотные капли падали на его суровое лицо, застревали в усах, жесткой бороде, но он хмурился отнюдь не из-за них. — Вокруг тебя так много благородных мужей, а ты избрала недостойного простолюдина, задурившего голову своими... да с него взять нечего! Каким его словам ты поверила, почему наивно доверилась? Такие как он не отличаются благоразумием, в них нет ни капли уважения к девам... тем более к леди. Я уверен, что он даже не позаботился о твоих чувствах и лелеял лишь корыстные цели, поняв, что ты из знатной семьи. Не будь слепым котенком, идущим в лапы дворовому псу.       Девушка готовилась принять любое порицание за свою выходку — она уже осознала вину, но теперь лишь искренне недоумевала, почему негодование сына Эомунда вылилось в другом направлении.       Замолчав, Эомер требовательно стиснул ее предплечье, и теперь она могла чувствовать, как его трясло от стылого воздуха — губы посинели, на лице разлилась нездоровая бледность; казалось, что тепло покидало его тело вместе с паром, выходящим при рваном дыхании.       — Давай зайдем внутрь, — попросила она, обеспокоенно смотря в потемневшие очи, — ты замерз.       — Мне нечего там делать.       — Эомер, хватит упрямиться. Я поняла, что поступила очень глупо, и сожалею, что тебе пришлось искать меня... но почему сейчас ты винишь меня в другом? Мы вместе с Бруном пережидали ливень, только и всего. Мне пришлось укрыться в его кузнице, а он разрешил остаться и был очень добр.       — О да, я видел собственными глазами, — юноша повысил тон, нависая над хрупкой фигуркой, придавленной тяжелым плащом. Ей было тепло, но мокрый волчий мех на воротнике свалялся и теперь выглядел жалко, словно довершая и без того мрачную картину, — как ты пренебрегла манерами и опрометчиво пришла в дом к незнакомому мужчине, позволила до себя дотрагиваться... А если бы он был еще и пьян?! Поди узнай, что от таких ждать, Эадкильд! Ты благородная леди, а он простой кузнец — не верю, что он думал о твоей чести, касаясь тебя, ибо бесчестен сам.       — Бесчестен?! — всплеснула руками девушка, вырываясь. Необоснованные нападки выбили ее из равновесия, и в ней заговорила свежая обида на принца, лишая здравых мыслей. — Не он позволил своей шлюхе оскорбить меня! Она вылила на меня столько грязи, что хватило сполна, чтобы вновь разувериться в себе. Ее непонятная ненависть была из-за тебя, Эомер, она увидела во мне соперницу в борьбе за... — Эадкильд ожесточенно запустила пятерню в волосы, сдавливая затылок, и запнулась. — Не его сердце очерствело в тот момент, когда ему следовало бы смягчиться... Ты обещал мне, Эомер, и вмиг все разрушил.       Капитан распрямился и резко поменялся в лице — королевская невозмутимость стерла все эмоции, создавая ложное впечатление спокойствия, лишь недобрый блеск во взоре таил скрытую угрозу.       — Я держу свое слово, — твердо и холодно молвил он, — и я не прислушиваюсь к девичьим сплетням, когда выбираю коня. Ты молча куда-то исчезла, как я должен был пресечь то, о чем даже не знал? Я держу свое слово, Эадкильд, всегда. Запомни это. Сдержал его и в этот раз — она больше не посмеет обидеть тебя и... никто не посмеет.       Он кинул хмурый взгляд на кузницу и стиснул зубы:       — Теперь все будет иначе.       — Даже ты? — девушка посмотрела на него с вызовом.       — Что я? — этот несвязный вопрос, казалось, застал Эомера врасплох.       — И ты тоже больше не посмеешь обидеть меня? — нижняя губа подрагивала, и Эадкильд прикусывала ее, желая скрыть слабость.       Будто ошарашенный последней фразой, он надолго замолчал. Брови сошлись на переносице, а рот то открывался, то тут же закрывался, не давая ответу слететь с языка — послышался сухой смешок.       — Ты же знаешь, — Эомер склонил голову набок и горько усмехнулся, — что я никогда бы не посмел этого сделать... хотя, откуда мне знать, я ведь бесчестен. Тебе лучше не находиться в моем обществе, я того не стою, моя леди.       Слегка сморщив нос, он круто развернулся, порываясь уйти прочь и наконец покончить с бессмысленной беседой. Уверенной воинской поступью, шаг за шагом, капитан отдалялся от Эадкильд, ей же невольно оставалось провожать его взором.       — Я нуждалась в помощи, — сказала напоследок она тихо, словно самой себе, чтобы никто не услышал. Эти слова звучали как оправдание, которое тут же подхватил переменчивый ветер.       — И ты нашла ее, но не у меня, — откликнулся юноша шепотом, одними губами, и невесело улыбнулся, посмотрев вверх и подставив лицо навстречу холодным каплям, что бесконечным потоком лились с угрюмого неба.       Эомер различил слова девушки даже сквозь шум дождя, а вот его ответ уже некому было передать — он потонул в своевольной стихии, обещая сохранить секрет в тайне.