Sur les ruines

      Холод. Он въелся в кости глубже зимнего ветра. Фьора сидела, поджав ноги, на грубом плаще, брошенном на промерзлую землю. Руки, тонкие и бледные, тянулись к костру, чьи алые языки плясали в ночи жутковатой сарабандой. Лунный свет, холодный и безжалостный, лежал на снегу, покрывавшем лес серебристым саваном. Тьма сгущалась меж деревьями, живая и дышащая. Слёзы, горькие и соленые, катились по щекам девушки, не высыхая. Она глядела сквозь их пелену на огонь, но видела не пламя, а лица. Отца. Леонарды. Хатун. Образы всплывали в дрожащем воздухе над углями, искажённые ужасом, что она узрела всего три дня назад. Плащ Филиппа, наброшенный поверх её собственного, был грубой шерстью, но дрожь, сотрясавшая её, шла не от стужи внешней. Этот холод был внутри. Он застыл в жилах вместе с кровью, сковал сердце ледяным панцирем. Даже жар костра казался жалкой насмешкой перед этой внутренней мерзлотой. Три дня. Всего три дня, как рухнул её мир. Блестящая жизнь дочери банкира Бельтрами, роскошь дворца на берегу Арно, беззаботность — всё обратилось в пепел и кровь. Остались лишь обломки былого счастья, да эта всепоглощающая пустота. *** Рассвет в тот роковой день не принёс света. Фьора проснулась от… тишины. Не той благословенной тишины утра, а гробовой, зловещей. Даже шум реки не долетал до её покоев. Сердце сжалось предчувствием. Она подошла к окну. Внизу, по набережной, двигалась толпа. Но не оживлённая толчея флорентийцев. Люди шли медленно, вяло, словно сомнамбулы, в одном направлении. Поступь их была тяжела, неуверенна. Холодный пот выступил у Фьоры на спине. Она вышла из комнаты, на зов Хатун замерла. Крик застрял в горле. В полумраке коридора ее камеристка, милая, верная Хатун, сидела на корточках над… телом Леонарды. Старая наставница, заменившая мать, лежала бездыханная. А Хатун… Хатун ела. Звук — влажный, отвратительный хруст — пробился сквозь тишину. Губы камеристки были в крови, глаза… пустые, мутные. Ужас, острый и леденящий, пронзил Фьору. Она впилась ногтями в ладони, закусив губу до крови, чтобы не вскрикнуть. Не видеть. Опрометью бросилась в кабинет отца. «Папа!» Дверь была приоткрыта. Она ворвалась внутрь — и застыла. Франческо Бельтрами, её сильный, мудрый отец, лежал на ковре. Его горло… было разорвано. Кровь запеклась тёмным ореолом вокруг. Лицо застыло в маске немого ужаса. Рыдания, дикие, неконтролируемые, вырвались наружу. Она рухнула на колени рядом, трясясь всем телом, бессильно хватая воздух. Мир сузился до этого ужаса, до запаха крови и смерти. — Тебе здесь не место! Грубые руки схватили ее под мышки, оторвали от тела отца. На плечи упал тяжёлый, пропахший потом и дымом плащ. Фьора вскинула заплаканное лицо. Перед ней стоял незнакомый молодой человек в походном камзоле, с арбалетом за спиной. Лицо его было бледно от напряжения, в глазах — смесь ужаса и решимости. — …Эти твари… Господи, они пожирают всех на своем пути! — Его голос сорвался. — Убирайся отсюда! — Но… Леонарда… Хатун… Отец!.. — Голос Фьоры предательски дрожал, слёзы душили её. — Ты им уже не поможешь, — резко сказал он, доставая грубый платок и с силой вытирая ей щеки. — Они забыли, что были людьми. Для них теперь всё живое — лишь плоть. Пища. — Значит… отец… Леонарда… станут такими? — Фьора с трудом выдавила слова, глядя на него широкими, полными ужаса глазами. — Да, — ответил он с ледяной горечью. — И ты для них — только кусок мяса. Я знаю. Мой друг Матье… после укуса… обратился. Мне пришлось… — Он резко оборвал, сжав кулаки. — Идем! Сейчас же! — Куда? — прошептала она, потерянно озираясь. — Прочь из этого ада! Пока еще можем. *** И вот она здесь. Сидит у костра посреди чужого леса, а в душе — выжженная пустыня. Три дня пути. Три дня, как Флоренция, жемчужина Тосканы, превратилась в обитель ходячей смерти. Всё, что осталось — оплакивать пепел былого, глядя сквозь слёзы на ненадёжное пламя. Слезы снова подступили, едва она вспомнила отцовскую улыбку, строгий, но добрый взгляд Леонарды, смех Хатун. Теперь в их пустых глазах светился лишь звериный голод. Еда. Она была для них едой. Вдали, сквозь вой ветра, донёсся протяжный, нечеловеческий стон. Фьора резко вскинула голову, сердце замерло. Глаза метались, впиваясь в чёрные провалы меж деревьев. Звук повторился, ближе. Но недолго она была одна. К костру подошел Филипп, его шаги хрустели по снегу. В руках он нес охапку хвороста. — Как ты? — Его голос был усталым, но твёрдым. Он подбросил хворост в огонь, искры взметнулись к небу. Присел рядом, близко, чувствуя ее дрожь. — Все в порядке? Фьора не ответила. Вместо слов она бросилась к нему, вжалась лицом в грубую ткань его камзола, пряча слёзы. Только мелкая дрожь в плечах выдавала её. — Плачь, — тихо сказал он, его рука легла ей на спину, тяжелая и успокаивающая. — Плачь, если легче станет. Знаю, как тебе тяжко… Не бойся. Выберемся. Попробуй уснуть хоть немного. — Он осторожно обнял её, притянул к себе, укрыл широким полотнищем своего плаща, создавая кокон тепла и относительной безопасности. — Спать не хочется, — прошептала она, прижимаясь к его теплу. Дрожь понемногу стихала. — Филипп… — Что, Фьора? — Зачем… зачем ты взял меня с собой? — Она оторвалась, глядя ему в лицо при свете костра. — Я ведь бесполезна. Не умею ни дичь добыть, ни из арбалета стрелять… ни с мечом… — А ты хотела остаться? Стать пищей для тех… тварей? — спросил он резко. — Нет, — она покачала головой, и снова прижалась к нему. — Не хотела. — Молю Бога, чтобы эта чума не достигла Бургундии. — И я молюсь. А Бургундия… она прекрасна? — О да, — в его голосе впервые прозвучали теплые нотки. — Очень. Тебе там понравится… Должно понравиться.