Sur les ruines

      — Кончено, Филипп… — Хрип вырвался из пересохшего горла Матье де Прама. Он лежал на холодных плитах Дуомо, тело его билось в предсмертной агонии. Взгляд, блуждающий и невидящий, скользил по величественным фрескам, освещённым трепетным светом сотен свечей. Свечи горели, как души, уплывающие в вечность. Филипп, стоя на коленях, изо всех сил прижимал к окровавленной шее друга жгут из собственного плаща. Тёмная, почти чёрная кровь сочилась сквозь ткань, растекалась по камню, рисуя жуткий узор. Каждая капля — уходящая жизнь. — Нет! Держись, Матье! Ты должен жить! — Голос Филиппа был хриплым от отчаяния. Он сдернул кожаные перчатки, прижал голыми ладонями к ране, пытаясь остановить неостановимое. Кровь липла к пальцам, тёплая и липкая. — Филипп… — Матье судорожно сглотнул, глаза на миг обрели фокус, полный мольбы и ужаса. — Если… если я восстану… как те твари снаружи… Убей меня! Услышишь? Убей! — Опомнись! — Филипп хлопнул друга по щеке, пытаясь вернуть его. Щека была холодной, как мрамор. — Не смей! Борись! — Поздно… — Шёпот был едва слышен. Голова Матье безвольно упала набок. Глаза остекленели, зрачки расширились, поглотив последний свет. Искра жизни погасла. Осталась лишь пустая оболочка. … Филипп вздрогнул и открыл глаза. Темнота. Запах сырости и прелого сена. Он лежал на жёстком соломенном тюфяке в убогой лесной хижине, где они с Фьорой нашли приют прошлой ночью. Сон о Матье был как удар кинжалом в самое сердце. Он провёл ладонью по лицу, смахивая холодный пот. С трудом различал в предрассветном сумраке бедную обстановку: грубый стол, скамью, погасший очаг. Удача, что нашли это заброшенное жилье — ночь была студёной, а уверенности в безопасности под открытым небом не было. Они ушли далеко от Флоренции, но страх этих… оживших трупов… витал повсюду, как смрад. Его взгляд упал на Фьору. Она спала на другом тюфяке, свернувшись калачиком, как испуганный зверек. Полуукрыта его плащом. Руки подложены под щёку. Длинные чёрные ресницы бросали тень на бледную кожу, брови чуть нахмурены даже во сне. Чёрные волосы, заплетённые в толстую косу, за ночь растрепались, несколько прядей упали на лоб и щёку. Черты лица — тонкие, изящные, словно выточенные рукой мастера. Белая кожа, лёгкий румянец на щеках от холода, губы — бледно-розовые, пухлые. Красное бархатное платье, хоть и помятое дорогой, облегало стройную фигуру, подчёркивая хрупкость и женственность. Филипп невольно залюбовался. Что заставило его, закалённого в боях рыцаря, взять под защиту эту хрупкую, изнеженную дочь банкира? Жалость? Рыцарский долг? Вид её, рыдающей над телом отца, в этом дворце смерти… что-то дрогнуло в нем. Она была как перепуганная птичка, выброшенная из гнезда в бурю. Нежная, неприспособленная, беззащитная. Одна она не прожила бы и дня в этом новом, жестоком мире. Эта доверчивая беспомощность… и странная сила духа, проявившаяся потом. — Фьора, — он мягко коснулся её плеча. — Просыпайся. Рассветает. Вставай. Она потянулась, зевнула, по-детски потерла кулачками глаза и села, кутаясь в плащ. — Доброе утро, Филипп, — её серые глаза были ещё сонными, но ясными. Она смотрела на него с безотчётным доверием. — Мне нужно отлучиться, — сказал он, невольно проводя пальцем по её щеке. — Оставайся здесь. — Нет! — Она вскрикнула, вцепившись в его рукав, глаза расширились от внезапного страха. — Не уходи! Не оставляй меня одну! — На охоту, Фьора, — он мягко, но твердо высвободил руку. — Припасы кончились. Нам нужна пища. — Он вынул из ножен свой тяжёлый боевой меч, протянул ей рукоятью вперед. — Возьми. На всякий случай. — Обещай… что вернёшься скоро? — Глаза её умоляли. — Как смогу. Сиди в хижине. Не выходи. Ни за что. — Последняя фраза прозвучала как приказ. Взяв арбалет, он вышел, плотно притворив за собой скрипучую дверь. Оставшись одна, Фьора разожгла огонь в очаге. Пламя, сперва робкое, потом уверенное, стало наполнять хижину драгоценным теплом. Время тянулось мучительно медленно. Скука и тревога смешивались в тягостный коктейль. Она попробовала поднять меч Филиппа — оружие оказалось невероятно тяжёлым, непривычным для её рук. Лишь на миг удалось удержать его, прежде чем клинок со стуком упал на земляной пол. Нервозно шагая по хижине, она то и дело бросала взгляды на запертую дверь и маленькое закопчённое окно. Мысли неслись вихрем. Сердце сжималось от страха за Филиппа. Он отсутствовал слишком долго. Слишком долго. — Где же он? — прошептала она, прильнув к щели в двери. — Не случилось ли чего? Господи, пусть я ошибаюсь… Страшная мысль вползла в сознание, холодная и ядовитая: "А что, если… он решил бросить меня? Оставить здесь?» — Нет, — вслух сказала она, пытаясь прогнать её. — Не может быть. Он не такой. — Не скучала? — Голос Филиппа заставил её вздрогнуть и отпрыгнуть от двери. Он переступил порог, сбрасывая с плеч снег. Арбалет висел за спиной. В руке он держал за лапы двух крупных, мёртвых ворон. — Вот и вся добыча. Лес словно вымер… … Скоро над очагом зашипело и запахло жареным мясом. Голод заставил забыть о брезгливости. — Есть новость, — сказал Филипп, швырнув обглоданные кости в огонь. Они затрещали, вспыхнув пламенем. — Какая? — Фьора насторожилась, отложив свой скудный паёк. — Неподалеку отсюда — постоялый двор. Встретил возчика. Он сегодня к вечеру отправляется на север. В Бургундию. Согласился нас взять. — Правда? — В ее глазах вспыхнула надежда. — Правда, — он кивнул, вкладывая меч в ножны. — Собирайся. Пора. — Сейчас, — Фьора быстро залила остатки костра водой из ведра, накинула плащ, поправила волосы. — Готова. *** Покинув хижину, Филипп и Фьора пошли по заснеженной тропе, держась за руки. Зимний лес вокруг был величествен и спокоен. Солнце, пробиваясь сквозь ветви, рассыпало алмазную крошку на снегу. Казалось невероятным, что этот мирный пейзаж существует в одной реальности с Флоренцией, где по улицам, осквернённым кровью, бродят ходячие кошмары в поисках новой жертвы… О Бургундии, родине Филиппа, Фьора знала только из его скупых рассказов. Что ждало её там? Неизвестность. Но в сердце теплился огонёк надежды: может быть, там, за горами, города еще не пали? Может быть, там ещё жива цивилизация?