Sur les ruines

      Тёплый июньский вечер окутал графство Селонже в золотистую дымку. Небольшая старинная церковь, освещённая изнутри сотнями свечей, была переполнена. Сюда пришли все, кому дорог был их сеньор, Филипп де Селонже, ненадолго вернувшийся с войны домой, чтобы обручиться с прекрасной флорентийкой, Фьорой Бельтрами. Перед скромным алтарём, озарённым мерцающим светом, коленопреклонённые, стояли жених и невеста. Седой священник, его голос дрожал от волнения, произносил благословения, слова которых, древние и торжественные, витали под сводами. Молодой служка, стараясь не задохнуться от волнения, размахивал кадилом, наполняя воздух густым, сладковатым ароматом ладана. Под могучие аккорды органа, казалось, содрогались сами камни церкви. Они были прекрасны. Он – в камзоле глубокого чёрного бархата, подчёркивавшего карий цвет его глаз, с сияющей на груди тяжёлой цепью ордена Золотого Руна, в чёрных шоссах и начищенных до блеска сапогах. Она – как видение в белом платье, сотканном словно из лунного света, расшитом тончайшей золотой нитью, изображавшей вьющиеся листья. Её чёрные, теперь отросшие и уложенные волосы были увенчаны простым венком из живых цветов. Белые туфли выглядели хрупкими на каменном полу. Их лица, обращённые друг к другу и к алтарю, светились таким чистым, безмятежным счастьем, что у многих в толпе наворачивались слёзы. В их глазах горело будущее, которое они готовились принять вместе. Сейчас, в этот миг, весь кошмар прошлого – горящая Флоренция, ходячие мертвецы, страх и потери – отступал перед силой их чувства и торжеством этого таинства. Орган умолк. Воцарилась благоговейная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Филипп повернулся к Фьоре, взял её худенькую, холодную от волнения руку в свою сильную, тёплую ладонь. Его голос, низкий и ясный, заполнил тишину: – Я, Филипп, беру тебя, Фьора, в свои законные жёны. Обещаю быть верным тебе в горести и в радости, в здравии и в болезни, любить и оберегать тебя до тех пор, пока смерть не разлучит нас. – Он снял с бархатной подушечки, которую держал паж, золотое кольцо – широкое, с выгравированным фамильным гербом де Селонже. Оно было тёплым от его руки. Он медленно надел его на безымянный палец Фьоры, а затем поднёс её руку к губам, запечатлев долгий, нежный поцелуй на её внутренней стороне запястья. Поцелуй клятвы. Фьора вздохнула, глядя на сияющее кольцо, а затем подняла глаза на Филиппа. Её голос, когда она заговорила, был тихим, дрожащим, но удивительно твёрдым, и каждое слово было слышно в последнем ряду: – Я, Фьора, беру тебя, Филипп, в свои законные мужья. Обещаю быть верной тебе в горести и в радости, в здравии и в болезни, любить, уважать и быть поддержкой тебе до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Дальнейшее слилось для Фьоры в счастливый туман: молитвы священника, возносящиеся к небесам; скрип пера в толстой церковной книге, куда они с Филиппом и свидетелями вписали свои имена; громогласное «Аминь!» собравшихся. Она была счастлива так, как никогда прежде. Отныне она – Фьора де Селонже. Графиня. Она клялась себе в душе быть достойной этого имени, этого кольца, этого человека. Под руку с супругом, под радостный перезвон колоколов, она вышла из прохладного сумрака церкви в тёплое июньское сияние. Она то и дело поглядывала на золотое кольцо на своём пальце – символ вечности, начала новой жизни. А когда поднимала глаза на Филиппа, то неизменно встречала в его взгляде ту самую нежность, обожание и гордость, которые были для неё дороже всех корон мира. «Пожалуй, сейчас не скажу ему о ребёнке», – пронеслось в её голове, и счастливая, чуть таинственная улыбка тронула её губы, пока они шли к родным стенам замка Селонже. «Подожду, пока не окажемся дома. В нашей спальне. Чтобы эта новость была только нашей, как и сам этот маленький подарок судьбы...».