Sur les ruines

      Филипп и Фьора стояли перед Карлом Смелым, скрестив руки на груди в знак почтения, но не раболепия. Руки их, спрятанные в складках одежды, были крепко сцеплены. Воздух в герцогской палатке был густым от напряжения. Карл Бургундский восседал в резном кресле, как на троне. Величие и суровость исходили от него волнами. Фьора, несмотря на тревогу, не могла не рассмотреть его: волевое лицо с мощным подбородком, пронзительные тёмные глаза под густыми бровями, густые тёмные волосы. Он был облачён в длинный камзол из алого бархата, подпоясанный тяжёлым золотым поясом. Горностаевый воротник оттенял лицо, а на груди сверкала тяжёлая золотая цепь ордена Золотого Руна. Но больше всего поражал головной убор: бархатная шляпа, украшенная невероятной эгреткой. Бриллианты сверкали холодным огнём, образуя колчан, который поддерживали жемчуга и рубины, изображавшие языки пламени. Он затмевал коронованных особ, казался существом из легенд. — Итак, — голос Карла прозвучал громко, отчеканивая каждое слово, — вы и есть та самая девица, что под личиной пажа внедрилась в мой лагерь, дабы выведать наши тайны? И нашла себе укрытие под крылом одного из моих вернейших капитанов? — Его взгляд, как копьё, пронзил Фьору. — Монсеньор! — Филипп шагнул вперёд, его голос звенел от возмущения и защиты. — Фьора Бельтрами — не шпионка! Она моя невеста! Я поклялся ей в верности перед Богом! — С какой же иной целью вы, синьорина Бельтрами, рисковали жизнью, переодеваясь мужчиной среди солдат? — Карл не сводил с неё глаз, игнорируя Филиппа. Суровость его тона не испугала Фьору, а лишь заставила выпрямиться. — Да, Ваша светлость, — её серые глаза, ясные и смелые, встретили тяжёлый взгляд герцога без страха. — Я обманула всех. Приняла облик мужчины. Но цель моя была не шпионаж. Никогда. — У Фьоры нет и тени злого умысла против вас или Бургундии, сир! — горячо вступил Филипп. — Клянусь честью! — Это правда, — подтвердила Фьора, её голос звучал твёрдо. — Каждое слово. — Вы всё ещё не ответили на мой вопрос, синьорина, — настаивал Карл, скрестив руки на груди. — Зачем? — В вашей армии служит человек, сир, — в глазах Фьоры вспыхнул тот самый мечтательный огонёк, но теперь в нём была и сила. — Человек, который спас меня из ада. Которому я обязана жизнью. Которого я люблю больше всего на свете. Я приехала из Флоренции, — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки, — города, павшего жертвой ходячей смерти. Города, где я потеряла всё. Мессир де Селонже вырвал меня оттуда. Быть рядом с ним — моя единственная цель. Моя единственная безопасность в этом мире. Я хотела разделить его тяготы, а не сеять предательство. Филипп крепче сжал её руку, его взгляд на герцога был полон немой мольбы и уверенности. — Монсеньор, — обратился Филипп, стараясь говорить спокойно. — Осмелюсь спросить: кто нашептал вам эту ложь о Фьоре? Кто оклеветал мою невесту и меня? Карл медленно выдохнул. В его глазах мелькнуло что-то — разочарование? Досада? — Граф Никола Кампобассо, — произнес он имя, и в его интонации уже не было прежней уверенности. Скорее — тяжесть. — Кампобассо?! — возглас вырвался у них обоих одновременно. Презрение исказило лицо Филиппа. — И вы поверили ему, монсеньор? — в голосе Филиппа прозвучала горечь. — Этому… наёмнику, известному своими сомнительными склонностями? — Сир, — добавила Фьора, её щёки вспыхнули, но голос оставался твёрдым. — Этот человек домогался меня, когда я была под видом пажа. Я отвергла его. Его ложь — месть. Месть за отвергнутую похоть. Карл молча смотрел на них. Его взгляд скользил по их сцепленным рукам, по лицу Фьоры, полному достоинства и правды, по суровому, преданному лицу Филиппа. Гнев уступал место холодному размышлению. Он знал Кампобассо. Знавал его репутацию. — Филипп, Фьора, — наконец произнёс герцог, его голос утратил ледяную остроту, но сохранил властность. — Вы можете идти. — Он сделал жест рукой. — Что до графа Кампобассо… — в его глазах вспыхнула опасная искра, — … я побеседую с ним. Лично. И очень обстоятельно. Тон его голоса не оставлял сомнений: беседа будет суровой.