О том, как жизнь жнеца алого изменила маникюрная пилочка малая

На следующий день Грелль отдал Уиллу его отчеты, услышал сухое «спасибо» и получил новое расписание сбора душ на текущий день. Любопытство распирало аловолосого, ему безумно хотелось узнать от своего начальника, чем же они занимались с Гробовщиком всю ночь, и он начал действовать. Игриво хлопая длинными ресницами, он уселся на край стола Уильяма, стал ерошить ему волосы, называя «милым душкой Уилли» и мешая просматривать бумаги, и, замечая его недовольство, клятвенно обещал убраться вон, как только получит ответ на свой вопрос. Он даже сварил Уильяму кофе, но Ти Спирс был непреклонен, лишь молчал и улыбался своим мыслям, изредка рассеянно советуя Греллю заняться делом, а не путаться под руками. Обиженный Сатклифф покинул кабинет Уилла в самых расстроенных чувствах, и решил наведаться к Гробовщику, чтобы порасспрашивать его. Но… когда он подошел к похоронной конторе, на ее двери висела табличка «Закрыто». — Гробовщик! Это что еще за шуточки, а? — не поверив в надпись на табличке, Грелль начал барабанить кулаками по двери, но ему так никто и не открыл, лишь вывеска «Undertaker» угрожающе заскрипела сверху, готовая сорваться вниз, прямо на голову шумного посетителя. Пришлось Греллю уйти ни с чем, обиженному и так и не удовлетворившему свое любопытство. А Уильям на следующий день явился на работу довольный и улыбчивый, что было совершенно не в его характере, и вскользь упомянул, чуть поддавшись настойчивыми расспросами Грелля, что всю прошедшую ночь они с Легендарным провели в библиотеке, просматривая пленки тех, кто умер много веков назад, и дивясь, насколько жизнь людей прошлых лет отличалась от тех, что жили в нынешнем 19 веке. Но за его улыбкой и горящим взором Грелль увидел совсем другой интерес — не библиотека и старые пленки так воодушевили Ти Спирса, а его ночной собеседник… И просто собеседник ли? Сатклифф не верил, что Гробовщик интересовал Уилла только лишь как учитель истории, и он дал себе слово обязательно докопаться до истины. Но снова не застал седовласого дома. Что ж, теперь он знал, где искать, и, как только на Лондон спустились серые сумерки, отправился прямиком в библиотеку. Там, проходя вдоль длинных рядов стеллажей, он высматривал двух жнецов; библиотека была огромной, и найти в ней кого-либо было не так-то просто, но Грелль был упертым, и вот, наконец, отыскал их — в самом дальнем архиве. Гробовщик сидел за столом, над которым вилась светящаяся спираль чьей-то пленки воспоминаний, указывал на отдельные ее кадры и что-то негромко рассказывал Уильяму, а тот кивал, стоя позади него, и руки его как-то уж очень нежно сжимали плечи Гробовщика. Аловолосый задохнулся от возмущения, ему очень хотелось подойти к ним и ехидно поинтересоваться: «А что это вы тут делаете вдвоем в столь поздний час, а?», но он оставался стоять на месте. Странная мысль пришла ему в голову: сейчас его больше злило не то, что Уильям касался Легендарного, а то, что сам Гробовщик, похоже, был совсем не против этого. «Ревность? Глупости какие, я ведь его не люблю… — думал Грелль, удаляясь от сладкой парочки в неласковые объятия ноябрьской ночи, — отчего же тогда так сжимается сердце… почему тот факт, что эти двое проводят ночь друг с другом, хоть и за просмотром пленок — но вместе, так меня волнует…» На улице было холодно и сыро, ноябрь в период оттепели — ужасное время года, когда темнеет рано, дни коротки и серы, и риск подцепить жнецовый грипп очень высок. Мысли об увиденном в библиотеке не давали Греллю покоя, вот как так получилось, что приворот вместо него коснулся Гробовщика, и Уильям в него влюбился? То, что все было именно так, уже не вызывало сомнений, иначе как было объяснить внезапный интерес Ти Спирса к могильщику? Но Гробовщик-то, Гробовщик! Он что, тоже влюбился в Уильяма? Это почему-то злило Грелля больше всего. Он привык приходить к похоронных дел мастеру в любое время и быть его единственным посетителем, не считая родственников умерших и — иногда — противного мальчишки Фантомхайва с его бездушным дворецким. А что теперь? Он что же, все время будет рядом с Уильямом? Не-ет, надо поговорить с Гробовщиком, что он там говорил про ненастоящую любовь? Надо рассказать ему, что весь интерес Ти Спирса не что иное, как магия, призванная Греллем. Но Гробовщик вдруг сделался неуловимым. Днем Грелль не мог застать его в похоронной конторе потому, что тот либо уезжал кого-то хоронить, либо просто пропадал в неизвестном направлении, а вечером на его дверях неизменно висела табличка «Закрыто». Уильяма же с тех пор словно подменили — теперь он каждый день являлся на работу в прекрасном расположении духа, иногда опаздывая, и улыбался, постоянно улыбался, демон его побери! И гораздо меньше придирался к отчетам, хоть какой-то плюс был в этой его влюбленности. На все вопросы Сатклиффа о том, куда они ходят с Гробовщиком по ночам, Уилл отвечал загадочной улыбкой, или не отвечал вовсе. Грелля это возмущало все больше; дождавшись выходного дня, он даже решил подкараулить Гробовщика у его похоронного бюро, чтобы, наконец, вызвать на откровенный разговор. Но именно в этот вечер, как ни странно, никакой таблички на его дверях он не обнаружил, потянул ручку на себя — двери были не заперты. Грелль вошел, огляделся. Все тут было так же, как прежде — гробы, беспорядочно стоящие и тут, и там, витавший в воздухе аромат живых цветов, что стояли в вазах, ожидая похорон… И даже Гробовщик, явившийся его взору, выглядел точно так же, как раньше. — Грелль, — улыбнулся он, делая шаг ему навстречу, — очень рад тебя видеть… Выглядел он уставшим и чем-то озабоченным, но улыбка его была столь искренней, что Сатклифф, сразу забыв обо всех обидах, бросился в его объятия. — Гробовщик! Наконец-то, я так по тебе скучал… — бормотал он, прижимаясь щекой к грубой серой ткани его балахона и вдыхая такой знакомый аромат, присущий лишь ему одному — цветов, зелени, свежеструганных досок — и уютной тишины лондонского погоста; то был неповторимый, чарующий аромат, его аромат, не сравнимый ни с какими другими… — Я тоже скучал… — шепнул Легендарный ему в волосы, с нежностью пропуская сквозь пальцы мягкий алый шелк; взяв лицо Грелля в свои руки, он заглянул в его сияющие золотисто-зеленые глаза — и тут вдруг стал серьезен и строг, немного отстранился и молвил после небольшой паузы: — Ты немного не вовремя сегодня, я гостя жду… — Уильяма? — лицо Грелля помрачнело. — Ты, я смотрю, каждый вечер его ждешь, вы все время куда-то ходите вместе, я видел вас в библиотеке, видел, как он тебя обнимал… — Это не то, что ты себе вообразил… — покачал головой Гробовщик. — Да неужели? — язвительно перебил его тот, — значит, чтобы пригласить меня на вскрытие у тебя времени нет, а как его в библиотеку для нежностей — так пожалуйста? — Ну, не сердись, — седовласый убрал с лица Грелля прядку алых волос и завел их ему за ухо, — мы просто находим друг друга интересными собеседниками, я показываю ему пленки из старых архивов, древние могилы и склепы на кладбище, ему обо всем любопытно узнавать, а мне — приятно делиться своими знаниями с таким любознательным юношей… — А как же я? Обо мне ты подумал? — чувство обиды росло в душе Грелля с каждой секундой, каждое слово Гробовщика вонзалось в его сердце шипом ревности. Ах, они друг для друга интересные и приятные собеседники? Им нравится гулять по кладбищу? Грелль вспомнил их с Гробовщиком совместные прогулки по ночному погосту, Гробовщик порою рассказывал ему о каком-то интересном покойнике, или захоронении, но чаще они оба молчали, наслаждаясь безмолвием царства мертвых вокруг и просто обществом друг друга. В особенно холодные ночи Грелль отчаянно мерз, и тогда седовласый привлекал его к себе, улыбался и говорил, что форменный пиджак — лучший вариант для холодного времени года, нежели его красивый алый плащ. На что Грелль смеялся и возражал, что Гробовщик умеет согревать его лучше всех возможных пиджаков. Тот обнимал его, прижимал к себе, и так они стояли, согревая один другого, в полнейшей тишине, нарушаемой лишь тихим шелестом ветра в ветвях деревьев. И сейчас мысль о том, что его место занял Уильям, что он, а не Грелль, обнимал Гробовщика, была аловолосому просто невыносима. — Я всегда о тебе думаю, все время… — Гробовщик смотрел на Грелля, на эмоции, сменяющиеся на его лице — то оно было злым, то становилось задумчивым, то тень улыбки скользила по нему, то вдруг чело его омрачало облачко печали, и ему хотелось так много ему сказать… Но сейчас для этого был совсем не подходящий момент, поэтому он лишь легко провел пальцем по его щеке в мимолетной ласке, и тихо произнес: — Приходи завтра, тогда и поговорим, ладно? — Завтра я приду — а твои двери снова будут закрыты для меня… — горько покачал головой Грелль. — Что ж, оставайся со своим ненаглядным, не буду вас больше беспокоить! — хмыкнул он, вывернулся из его объятий и, развернувшись на каблуках, унесся прочь. Гробовщику очень хотелось его догнать и остановить, объяснить все, но он лишь печально посмотрел вслед алому жнецу и занялся приготовлением чая для Уильяма, который должен был прийти с минуты на минуту. Грелль увидел его, когда выбежал из уютного тепла похоронной конторы в сырую промозглость ночи, забежал за угол и затаился, не желая быть замеченным. В стене было маленькое окошко — высоко, почти на уровне потолка; днем оно пропускало внутрь немного света, ночью же могло оказаться находкой для шпиона, поскольку сквозь него можно было увидеть добрую половину комнаты. Чем Грелль и воспользовался — подтащив к стене какой-то полусгнивший ящик, он прильнул к окошку и начал жадно наблюдать за происходящим. Вот вошел Уильям — красивый, как никогда, в новом костюме, с букетом белых роз, протянул их Гробовщику, нежно его обнял… «Совсем как любовника», — подумалось аловолосому. Случись это какой-то неделей раньше — он бы очень сильно разозлился на Уильяма, если бы тот посмел подарить цветы кому-то другому, сейчас же все негодование Грелля доставалось Гробовщику. «Ишь ты, цветы взял, и улыбается, и чай пить приглашает! Хотя конечно, я тебя понимаю, Уилли такой душка, перед ним трудно устоять. А это что еще за…» Уилл вдруг прервал чаепитие, подошел к Легендарному, взволнованно взял его руку в свои и прижал к своей груди, пожирая его страстным взглядом и что-то быстро и сбивчиво говоря. А Гробовщик… он тоже поднялся с места, несколько раз кивнул, видимо, в ответ на адресованные ему вопросы, затем привлек Уильяма к себе, и, приподяв пальцами его лицо за подбородок, поцеловал — прямо в губы, долгим, чувственным поцелуем. У Грелля потемнело в глазах, смотреть на этот поцелуй было для него пыткой; соскочив с ящика, он бросился в объятия ночи, побежал, не разбирая дороги, неважно, куда — лишь бы быть подальше от похоронной конторы. Значит, они все- таки любовники… Уильям и Гробовщик, его Гробовщик… Хотя нет, уже не его. Он влюбился в Уильяма, Уильям — в него; Уилл был приворожен, непонятно как — но самим Греллем, между прочим, а Гробовщик сам заинтересовался симпатичным и любознательным жнецом, он ведь не знал ни про какой приворот. Грелль пришел к нему сегодня, чтобы все рассказать, но тот не стал его даже слушать, так хотел поскорее избавиться от Грелля и оказаться в объятиях Уильяма. Наверное, его можно было понять, Гробовщик столько лет был одинок, его, Грелля, воспринимал только лишь как друга, по крайней мере, поцеловать ни разу не пытался, зато Уилла вовсю целовал спустя всего лишь неделю с начала их встреч… «Эх, насильно мил не будешь», — угрюмо подумал он. И если раньше это по отношению к Уильяму и Себастьяну его нисколько не останавливало, и он продолжал с ними флиртовать, то сейчас с Гробовщиком все было совсем иначе. «Если ему так нравится Уилл — то пусть он с ним будет счастлив, он это заслужил…» Грелль только лишь сейчас осознал, насколько Гробовщик был ему дорог; в своем пыльном сером балахоне, с растрепанными седыми волосами и ехидной ухмылкой на тонких губах, он был ему милее и дьявольски обворожительного Себастьяна Михаэлиса, и даже его красавчика-начальника Уилли, чьего внимания он столь долго и тщетно добивался. Увы, понимание пришло к нему слишком поздно; тот, кто, казалось, будет рядом с ним всегда — влюбился, тот, кого Грелль столь долго добивался — вот парадокс, перестал быть ему интересен сразу, как только завладел вниманием Гробовщика. Наваждение, преследовавшее его столько лет, прошло, и теперь он видел в Ти Спирсе всего лишь своего начальника, обычного жнеца. Нет, конечно, весьма и весьма симпатичного, но не до такой степени, чтобы отдавать ему свое сердце. Которое — чего уж себя обманывать, принадлежало совсем другому…