Aroma Rich

Разломав к чертям свою нервную систему, через пару часов безрезультатных поисков и путешествию по Каннаму на изрисованной Мазерати, Сокджин, наконец, решается появиться на глаза к отчиму Чонгука. Что его ждет — одному Богу известно. Одно Ким знает точно — ему до конца своей жизни не расплатиться за косметический ремонт тачки и ему открутят голову живьем за потерявшегося сыночка. Сокджин останавливается в паре кварталов от дома и глушит мотор. Самое время понагнетать обстановку или, по крайней мере, подумать об аргументах в свое оправдание. Коих, к самому превеличайшему сожалению, ни черта не обнаруживается. «Просто извинюсь. Начну с извинений, — он молча провожает взглядом ржущих с машины школьников. — Потом… Если начнет кричать — просто буду молчать. А если не начнет? Попросит объяснений? Да что тут думать — так и скажу, что мальчишка захотел куда-то смыться, а я ему не разрешил. И он, видимо, сбежал через запасную калитку. А насчет машины… Эх… Что насчет машины? Смеха ради ляпну, что как-нибудь исправлю. А там куда занесет — туда и поплыву. Каких-то тысяч пятьдесят евро — разве это деньги для меня?», — попытался отшутиться сам от себя Сокджин и без единого лишнего слова в голове завел мотор.

***

Вот он уже в нескольких метрах от заветных ворот. Заезжает во двор. Паркуется. И, кажется, он не сможет сейчас адекватно выйти из машины, не упав на колени и не расплакавшись. В саду за милым деревянным столиком сидит хозяин. Красивый, милый, домашний, в своей любимой голубой рубашке, черных штанах и белом, пушистом, теплом халате. Ким знает только, что ему около тридцати пяти лет. Если бы он не знал этого, возможно, при случайной встрече мог обратиться к нему и на «ты». Хозяин пьет чай, скорее всего, свой любимый — зеленый. На столе печенье и конфеты. Господи, как это всё прелестно, умиротворенно… В любой другой день так бы показалось Сокджину. Если бы сейчас возле отца не сидело это дьявольское отродье. Смольные волосы безумно переливаются на ярком солнце, черные, горящие глаза внимательно следят за каждым движением Кима. Он в красной футболке и черных шортах. Дьявол. Ким уверен на четыреста процентов, что именно он расписался гвоздем на итальянской тачке. А теперь так мило щебечет о чем-то с отцом, делая вид, будто и вовсе от нечего делать пожирает глазами Сокджина, медленно шагающего и натягивающего невидимую тучу на это райское местечко. Хозяин ставит чашку с чаем и утирает губы указательным пальцем. Конечно, он уже увидел свою Мазерати. Конечно, он уже позаботился о вселенских унижениях Ким Сокджина. Конечно, уже подсчитал, сколько зарплат он отработает даже не за «спасибо» — за «просто так»… Сокджин тихо подошел и остановился напротив стола. Снял фуражку. Это отчим тоже заметил — Ким даже напялил такой ненавистный пиджак, что уж говорить о фуражке. — Почему Чонгук опять приехал домой на такси? — их взгляды встретились, но Сокджин тут же уставился в землю, избегая нового контакта. — Извините, я не уследил. Воцарилась тишина. Кажется, Чонгук что-то уже наплел отчиму, и теперь совершенно не ожидал, что Ким возьмет всю вину на себя. — Ты не уследил ни за мальчиком, ни за машиной. Что тебе тогда можно доверить? — хозяин не спускал с него глаз. — Зачем я взял тебя на работу? Чтобы ты мне говорил это каждый раз, как не справляешься с обязанностями? — Я исправлюсь… — Конечно исправишься, — тут же прервали его зарождающуюся тираду. «Блять. Слова ему не скажи. И? Великий Неудачник? Что делать?», — Ким ну вообще не знал, куда засунуть свой стыд вперемешку со злобой. Он шевелил пальцами на ногах в лаковых весенних туфлях, понимая, что в принципе забыл все то, о чем думал в паре кварталов отсюда. Чонгук с интересом на него смотрел. Тишина уже резала воздух, не то, что уши. — Найди хоть одно стоящее объяснение! Почему? За что я плачу такие деньги?! За то, что сын продолжает протирать сидения этих грёбанных вонючих такси, а ты закатываешь во двор покарябанную железку вместо служебной машины?! — Вот это реально не гуд, когда хозяин так резко взрывается. Он аж подорвался на стуле. Сокджин едва не как одуванчик перед дождем свернулся в бараний рог от этого резкого и громкого словесного потока, попутно удивляясь, как может быть так мало матов в ругани этого человека. — Я не знаю, когда ты исправишься, я хочу сейчас от тебя объяснений, сукин ты сын!.. — он вдруг замолчал на вдохе. Ким поднял глаза… «Вот же засранец». Чонгук схватил отца за руку и прижался лицом к его плечу. Начал что-то шептать ему. Нежно обвил руками и обнял за шею. — Па-а-ап, не надо кричать. Не ругай его так. На самом деле, я самовольно ушел. Мне просто стало очень скучно, и я ушел. Он, правда, ждал меня возле школы весь день… — Чонгук так же, как и часов пять тому назад с Сокджином, прикасался губами к уху отца и горячо дышал, рисуя полушепотом одно слово за другим. Так это не случайности, а, черт возьми, отточенная техника. Так вот почему Ким едва не поддался тогда. Не удивительно, если она еще и проверенна минимум раз двести. Отчим повернулся к нему и заглянул в глаза. Лицо Чонгука озарила невинная и виноватая улыбка, словно взошло маленькое солнышко. Малолетний Дьявол. — Тебе делать нечего? — Тон отца был все еще недовольным, но уже прощающим. — Зачем тогда молол мне всю эту чепуху полчаса кряду? — Я боялся, что ты начнешь ругаться. Отчим мягко освободил свое плечо и потянулся к кружке с чаем. Чонгук, довольный, словно ему безвозмездно отвесили камаз коврижек, тоже уселся на место и, прищурившись, словил взгляд Сокджина. «Га.Дё.Ны.Ш.» — отмерил Ким по слогам в уме, но выдержал взгляд. — Тогда, раз вся эта неразбериха рассеялась, я продиктую вам новые позиции, — хозяин достал из кармана лист, сопровождаемый заинтересованными взглядами. — Так как появились непредвиденные расходы, считайте, что я уже сократил обслуживающий персонал. Отправим в отпуск повара и прачку. Теперь их обязанности на тебе, — он ткнул пальцем в Сокджина. Потом выловил из другого кармана маленькую ручку от записной книжки и что-то пометил на листе. — Можешь также считать это за наказание по части машины. Знаешь, во сколько мне обойдется ее ремонт? Нет? — Хозяин опять что-то черканул. Ким, на всякий случай, неуверенно мотнул головой. — И лучше не надо знать. Это было во-первых. Во-вторых. Свою машину я не отдам в любом случае. Так что… Чонгук-и, как насчет утренних пеших прогулок?.. — не успел он договорить, как из-под спокойного доселе Дьявола выпорхнул стул и отлетел куда-то назад. — Нет! — воскликнул он. — Папа! — Да. Ну или будешь кататься на покарябаной Мазерати. — Папа! — Замолчи и иди в комнату. Это, кстати, твое наказание. В следующий раз не будешь самовольно уходить с занятий. И если теперь ты припрешься домой в одиночку — я слова Сокджину не скажу, это всецело будет на твоей совести, усек?! Чонгук ничего не ответил и, резко сбросив свою чашку со стола, быстро направился в дом. Хозяин вернул внимание к Сокджину. — Ближе к вечеру я предоставлю тебе перечень твоих обязанностей. Теперь будешь раньше вставать и отводить его в школу. Можешь за руку, можешь пинками — это уж как договоритесь. Проверь первый день. Не жди его — вернись в школу по окончании занятий. Если опять ускользнет — скажи мне. Я приму более серьезные меры. Его в детстве слишком разбаловали, а я никак не могу привести это в порядок. Мать такая же — не собирается же он становиться дизайнером?.. — осторожно уходя со стези жалоб, хозяин одним глотком допил чай и встал. — Зайдешь ко мне ближе к вечеру. — Он задумался. — Часов в девять… — и медленно поплыл в дом, искоса оглядывая теперь такую порочную бочину Мазерати. Ким стоит еще пару минут, приходя в себя. Скидывает на стул ненавистный пиджак вместе с фуражкой и тоже направляется в дом. Кто бы сомневался, что Чонгук заперся в свой комнате. — Мелкий, открой. — Пошел на хер. — Ты!.. Сам виноват. Я знаю, что это ты сделал. Это как в свой же колодец, не? — Ким уселся около его двери. — Ну и не открывай. Но тебе лучше теперь не злить меня — от меня зависят и твои завтраки с обедами и ужинами, и чистота твоих портков. Так что думай. Хорошо и долго думай. А я пошел. Сокджин поднялся, отряхнул пятую точку и пошел шариться по дому, пытаясь сообразить, сколько теперь геморроя свалилось на его бедную головушку. Стирка. Прачки нигде нет. Повара тоже уже нет. Оперативно. Ким спускается в прачечную. Оʼкей, простирнем вещички. Он закатал повыше рукава и опрокинул бельевую корзину. Можно засмеяться? Черная футболка, красная футболка, белая рубашка… Да уж, это не шкаф Кима — все цвета радуги. Тут не черное-белое-цветное, а черное-белое-красное, без преувеличения. Начнем с черного, кстати, можно же и свои сюда притащить?.. Хорошо, три кучи рассортированы. Одна закинута в автомат и уже начинает крутиться. Ким промежду прочим задумывается, что его мама, наверное, уже не удивилась бы, узнай, что он зарабатывает, стирая мужские шмотки и отводя за руку в школу малолеток. Да он и сам уже не удивляется. Куда больше его заботит, что сегодня вечером ему придется столкнуться с хозяином. В его кабинете. Да, вот это вообще прекрасно. Как ни лестно Сокджину думать, что он даже мужчин возбуждает, но ох как ему не хочется повторять ночь их знакомства. Совсем, ни капельки не хочется. Как он ни пытался найти прелесть в этом красивом мужчине, как ни пытался расслабиться, раз уж влип по самые уши в это дерьмо — ни черта. Его самая натуральная из всех натуральных задниц наотрез отказывалась принимать все как должное, или даже нужное?.. Никакого приятия к подобным забавам. А, может, этому-то как раз и надо радоваться? Что его не тянет к мужикам? Успокоим себя этой мыслью и пойдем выкурим пару сигарет перед ужином?.. Ни Чонгук из своей комнаты, ни его отец из кабинета не выходят до самого вечера. Сокджин около трех часов провозился на кухне, заранее зная, что никто ничего есть не станет. Отчим просто выпьет чаю с парой бутербродов, а Чонгук обиженно поковыряет вилкой и смоется в магазин за столь желанными и запретными чипсами. Так и происходит. Ким убирает почти нетронутое мясо и салаты в холодильник, про себя думая, что всё равно скормит этим кулинарным невеждам свой шедевр. Смотрит на часы… Уже без четверти восемь. Он заваливается на диван и врубает столь любимую передачу про поединки кулинаров, в тысячный раз мечтая попасть туда. Осталось всего четыре человека, это значит, что завтра передача закончится. Сегодня определенно необычные и просто отменные рецепты и блюда, но Сокджин будто в параллельном измерении. Он не хочет думать о сегодняшнем вечере, но и о передаче не может думать. Он то и дело косится на настенные часы, ведя обратный отсчет. За три минуты до конца программы он вырубает телевизор на громких словах ведущего «И в финал выходят…», так и не досмотрев, кто остается в финале. Может, хоть это его теперь будет отвлекать… В доме тихо. Чонгук, кажется, заснул. Он никогда просто так не сидит тихо в комнате. Музыка, компьютерные игры, друзья — всё, что угодно. Но если тихо — значит, спит. Ким нехотя встает и плетется по темной лестнице на второй этаж, к единственному источнику света — приоткрытой двери в кабинет. Хозяин зарылся в бумагах. Даже не посмотрев на вошедшего, он молча протянул через стол пару листов. Сокджин также молча взял их, присел на край стола и начал читать. Два распорядка дня: первый — для повара, второй — для прачки. — Как-нибудь совмести это, — хозяин откинулся на спинку стула и начал тереть глаза. — Как мне будет удобно?  — Да, как тебе будет удобно. «Да, теперь точно скучать не придется. С утра и до самого вечера. Наверное, буду валиться без задних ног. Да и слава Богу…» Отчим Чонгука обходит стол и, освобождая руки Кима от листов, приобнимает его за талию, уткнувшись в шею. Некоторое время он просто стоит так, но вскоре поднимает голову, проходясь губами по линии скулы, и, наконец, ненавязчиво и нежно касаясь губ Сокджина. Как Ким ни старается, он напряжен до предела, но все равно пытается медленно отвечать, что, конечно же, мужчина чувствует. И, если быть честным, совсем не понимает — почему. — Я хочу извиниться за свою грубость… — шепчет он ему в губы, перебирая кончиками пальцев по широкой спине. — Я зря начал кричать. — Это же просто отговорка? — Ким неприятно подрагивает от сильных мужских рук. — Да, отговорка… Каким бы ни был красивым, домашним и мягким его работодатель, для Сокджина это потенциальная проблема, от которой никак не избавиться. Еще и этот Дьяволенок способствует не в лучшую сторону. Конечно, он сейчас видит седьмой сон, а Киму отдувайся за этого засранца. Мужчина мягко подсаживает Кима на стол, пробираясь бедрами между его ног и втягивая в продолжительный, терпкий поцелуй. Кажется, это единственный момент, который Сокджину доставляет удовольствие. Если закрыть глаза, очень даже охрененно. Очень даже можно втянуться и ловить кайф, поддаваться и зарывать пальцы в волосы, давя на затылок… Ким немного соскальзывает и инстинктивно сжимает бедра, чувствуя крепкий торс, что возвращает его в реальность, он даже приоткрывает глаза… А где-то в темноте второго этажа, где-то в одной из комнат затаил дыхание «эпицентр» всех проблем в доме. Он вслушивается в густой сумрак пустующих коридоров, думая, что действительно что-то может услышать. Он чувствует знакомую ауру, исходящую из этой тишины. Он не хочет спать, может, от вредности, а, может, от полнолуния… Можно прогуляться по дому, поковырять «шедевр» Сокджина в холодильнике, продрогнуть в саду и уснуть в пустой и холодной кровати отца. Чонгук ворочается с бока на бок, пока, наконец, не решается свесить нудящие ноги на прохладный пол. Он шлёпает босиком в коридор — он всегда ходит босиком, хотя отец и ругается частенько — видит свет в кабинете… Значит, кровать точно пуста. Что-то это напоминает. Когда до двери остается пара шагов, а Чонгук уже продумал план, как бесшумно юркнуть на лестницу, он понимает, что не двинется дальше. Не высвобождаясь из влажного поцелуя, отец поддевает и стягивает с Сокджина черные боксеры. Снова позволяет ему обхватить себя ногами и заползает руками под рубашку… Сегодня всё не грубо, не страстно, не безумно. Сегодня всё сладко, медленно, приторно… Сокджин шумно вдыхает и выдыхает, сжимая рубашку между лопаток отца, позволяя ему медленно входить в себя. Куда-то сосредоточено смотрит… Почему он начинает едва заметно улыбаться? Сегодня сквозь подступающее возбуждение Чонгук чувствует еще и какое-то непонятное удивление. Странное чувство… Словно Ким не чувствует. Да, может, к удивлению многих, Чонгук знает, что это такое — когда партнер чувствует тебя во время секса. Ким словно пытается не обращать внимания на то, что с ним делают. Почему?.. Чонгук, правда, очень сильно удивлен. Это всё равно, что выбирать стакан с пресной водой, когда рядом стоит сладкий сок. «Зачем заниматься сексом, если ты не хочешь получать от этого удовольствие?» — задает он сам себе вопрос, конечно, не зная ответа. Но больше, чем эта странная нежность отчима, больше, чем этот странный вопрос без ответа, в его голове не укладывается настолько развратный образ Кима. Чонгук просто не понимает, как самый обыкновенный водитель по будням может превращаться в такого искусного любовника ночью. Причем любовника для самого себя. Все в нем сейчас то же, что и днем, вплоть до одежды. Кроме самого Сокджина. Этого грязного негодяя… На столе в пепельнице тлеет дорогущая сигара, разнося с белым дымом свой терпкий запах, купая комнату в атмосфере сексуальной романтики. Отчим лениво, нежно двигается в Сокджине, покусывая его за плечи и шею. Ким в одной рубашке и любимых белых носках, держится почти на самом краю стола, обхватив отчима руками и ногами вокруг тела. Он тягуче подается навстречу члену внутри себя, весь растрепанный, влажный, ароматный… И эти странные, едва уловимые движения, которые Чонгук никак не может объяснить, но которые завораживают его и заставляют задерживать дыхание, попутно тяжело сглатывая. Скольжение сильных ног в этих белых носках по подтянутому телу… Отчима это явно отвлекает: он подталкивает Кима, пытаясь получше усадить его на столе, но тот лишь слегка повышает голос, будто не понимая, чего от него хотят. Какая-то грязная невинность, детская игривость вперемешку с развратом и пошлостью. Какая игра, черт возьми… Но зачем?.. Он улыбается уголками рта, кусает и облизывает пухлые, багровеющие губы в унисон своим каким-то мыслям. Он не наслаждается большим членом в своей заднице. Он приходит в экстаз от своей сексуальности и развратности, отражающейся в зеркале напротив. С той самой минуты, как он увидел его — Кима уже не заботит, кто его трахает. Он получает удовольствие от своего отражения, он играет сам с собой, заводит сам себя. Чонгук не удивится, если кончает тоже… от себя же самого… Ведь сегодня его фишка — хрипловатые, однотонные, чувственные стоны… Чонгук чувствует, как его колени нудно и сладко дрожат от непонимания и возбуждения, одновременно бьющих в самое нутро, как в горле застрял ком и спина чертовски вспотела. Но, кажется, ему больше ничего не нужно в жизни, кроме приоткрытой двери в кабинет отчима и этого полусумасшедшего извращенного Сокджина, от которого он изливается до последней капли, если можно сказать, даже не прикасаясь к себе… А еще он считает, что Ким может сниматься в порно-фильмах, затмевая своей сексуальной харизмой весь актерский состав… без прикрас. Чонгук не может понять — почему сегодня он намного чувствительней, чем в прошлый раз? Потому, что ему нравится Сокджин? Потому, что он раскрыл какой-то его неприличный секрет? Потому, что сегодня это не короткая версия порно-ролика, а целый фильм от начала и до конца? Почему он хочет сейчас подойти, оттолкнуть отца и впиться со всей силой в эти пухлые, искусанные губы? Почему хочет, чтобы Сокджин схватил его за волосы и страстно ответил, прокусив до крови верхнюю губу? Именно верхнюю, Чонгук знает, что она у него чувствительнее к прикосновениям. Он всё-таки, сам не понимая, почему не остается до конца, пробирается на лестницу и быстро шлепает в сад. Здесь остался пиджак и фуражка Кима. Он хватает это в охапку на грани истерии и, прижав к лицу, вдыхает до головокружения. Сегодня полнолуние, и мальчишка старается всеми силами скинуть на это ответственность за свое полуночное сумасшествие. Он мечется в разные стороны, рассекая голыми ступнями холодную траву. Не знает, за что зацепиться, что сделать. Он до тупой боли возбужден, но это не сексуальное возбуждение — эмоциональное. Чонгук, путаясь в рукавах, натягивает пиджак и прижимается к дереву спиной, сжимая кулаки на груди. Его бьет крупная дрожь — от пересохших губ до кончиков пальцев. Ни одной тучки на небе, чтобы скрыть предательницу-Луну, ночной ветер грубо проходится по голым ногам, ко всему вызывая еще и бесконечную волну мурашек. Чонгук хочет заорать во все горло, но у корня языка будто залили ковш чугуна — и ему даже вдохнуть трудно. Он скидывает пиджак, отходит от дерева на несколько шагов… Глубоко и резко дышит — злость от себя же самого — разбегается и со всей силы бьется об широкий и шершавый ствол, в последний момент испугавшись и подставив плечо. Чувствует, как от старой каменной коры расползаются паутинки царапин, обжигая нежную кожу… Он снова отходит, и уже более уверенно бьется всё тем же плечом, до вскрикивания сдирая кожу уже на ребрах, под тонкой футболкой. Сползает на траву, обсыпая спиной за шиворот и в волосы какую-то труху и, кажется, успокаивается… Где-то приглушенно горит свет. Где-то двое красивых мужчин с превосходным притворством наслаждаются друг другом. Где-то одинокий мальчик лелеет черно-сладкие, нежные цветы в своей развращенной, тёмной душе…