Aroma Rich

Чонгук заходит в свою комнату. Запирает дверь на защелку. На кухне что-то с грохотом отлетает и затихает… «Какой дурак. Почему я решил вдруг, что этого человека можно взять „количеством“? Почему я вообще решил, что его можно хоть как-то „взять“? Почему я упорно гоню мысли о его странном поведении вчерашней ночью? Почему я хочу видеть его таким, каким… Почему я не могу избавиться от первого впечатления о нем, когда он заставил меня кончить от одного взгляда? Почему? Потому что он явно не такой. Должен согласиться, я даже не заметил бы его среди толпы. Однако что-то в нем есть, что сводит с ума, в этом простом на первый взгляд парне. Но он не пользуется этим, будто не замечает. Или специально.? Он эгоист? Ему нравится, когда проявляют внимание к его персоне, нравится, что он кого-то волнует. Но не подпускает к себе. В чем разница между тем, чего добиваюсь я, и что делает отец? Возраст? Опыт? Ему не нравится отец. Очевидно же, что это так. Сокджин считает меня избалованным ребенком? Что я это всё… от „нечего делать“? Когда мне просто нечего делать — я более беспристрастен. Но сейчас я в замешательстве. Он, и правда, не безразличен мне. Но как кто? Просто интересный человек или любовник? Чего я от него хочу? Как-то… Я уж сильно вспылил сегодня. Зачем я пытался его задеть? Разозлился? На что? Что он так резко реагирует на меня. Самый первый день нашего знакомства был роковой ошибкой, когда я с самого утра удумал шутить в машине. А потом еще и этот стояк, черт бы его побрал… Хорошее же мнение обо мне сложилось. Ну откуда я тогда мог знать, что „Сокджин днем“ и „Сокджин ночью“ — два разных человека? И то, что я видел в кабинете отца — это просто маска, фикция, игра? Никогда бы я так не сделал, если бы знал. Что интересно — он все равно пытается со мной сблизиться. И, кажется, добросовестно заботится о безопасности? Не отпустил тогда с парнями, выгородил перед отцом и взял вину на себя, хотя ни капли не был виноват и даже искал меня несколько часов по городу. Не лезет в мою личную жизнь, не задает лишних вопросов. Например за царапины. И будто забывает все мои странности и приставания. Отшучивается от провокаций, словно не хочет, чтобы они чему-то впоследствии помешали. Нашему хорошему общению и дружеским отношениям? Даже я сам сомневаюсь иной раз в своей адекватности и нормальности. Зачем он пытается вылепить Рай из этой грязи?..» Чонгук повалился на кровать и закрыл глаза. «Он не эгоист. Тут что-то другое. Смогу ли я это выяснить без его дозволения? Что он думает насчет меня? Кем считает? Слишком ли всё плохо теперь, слишком ли поздно я собрался с адекватными мыслями? Простит ли он меня после сегодняшнего? Как теперь извиниться?.. » У Сокджина в голове словно вспышки на Солнце закипают и взрываются одна за одной нудные и далеко не лестные мысли. Вот уже несколько минут он переваривает неприятный осадок от недавних попыток уколоть или оскорбить его — черт знает. «Да вообще с чего так внезапно? Что я ему сделал? Занозы с утра вытащил? Так он сам же попросил. Ну больно, ну и что? Так не гадить же в душу. Зачем эти приставания с самого утра? Решил вернуться к истокам первого дня? Делать нечего? Как бы я был рад, если бы мог просто не обращать внимания на этого засранца. Если бы просто мог забыть, что он сидит там, в своей комнате. Или творит какие-нибудь пакости в школе. Но нет же, он обязан напомнить о себе, сделать и мне какую-нибудь… Как будто это накопления на счет его извращенной кармы. Всё из-за того, что он видел меня тогда, в первую ночь, с его отчимом? Мстит теперь, думает, что я пытаюсь забрать себе его папочку? Тогда почему пытается добиться чего-то от меня? Получается, хочет наоборот — досадить отцу? Не могу же я начать объяснять этому мелкому всю суть вещей. Насколько это всё сложно и неправильно, и что он не должен вплетаться в это, а тем более поступать так же. А могу ли я вообще указывать ему на мораль, спя с его отцом у него же на глазах? Как объяснить этому ребенку, что так бывает? Что это не мои прибабахи, что это называется „безвыходная ситуация“? Что это как тот кработорговец: ему отвешивают тумаков, даже если он не виноват. Но если он пойдет наперекор, то лишится всего, что держит его на плаву. Как я могу объяснить ему, что для меня его отец то же самое, что и сам Чонгук для своих „шестерок“? Пока они пресмыкаются перед ним и слушаются — он им покровительствует. Как все сложно, Господи, во что я вляпался? Мало меня потрепало? Мало мне тяжелых мыслей в голове? Что мне делать с этим мелким засранцем? Не могу точно сказать, что он от меня хочет, не хочу льстить себе, думая, что ему действительно что-то надо. Но зачем-то ему нужно мое внимание? Он постоянно обращает на себя внимание. С самого первого дня. Еще этого друга странного за собой тогда потащил. Чего сейчас не таскает? Чего ко мне липнет? Зачем постоянно провоцирует? Или просто издевается? А-а-х, всё к чёрту. Пошло всё к черту…». Ким поднялся и осмотрел свою ненаглядную кухню. Джем почти весь вылился в раковину, кусочки курицы одиноко разбросаны по столу. Как бы ни хотелось всё бросить и уйти куда подальше — это его работа. Он и так не сделал и половины из списка дел, не рассчитал время, так еще и обед, и ужин пустит под откос? Надо хотя бы сделать что-то среднее между этим и подать где-то часам к восьми, может… Хозяин как раз вернется, может, хоть раз творения Сокджина не полетят исполовиненные на мусорник. Он начинает постепенно приводить все в порядок, собирать специи, вытирать стол… И как никогда чувствует себя уставшим. Или хочет чувствовать?.. Голова начинает медленно плыть, он замечает, что ноги, оказывается, ужасно ноют, особенно левое бедро. Ему хочется кушать, но как-то ужасно противно смотреть на всё, что лежит в холодильнике. Хочется дешевого чая и большую тарелку горячего рамена. Но мало ли, чего ему хочется… *** Напичканное специями филе покоится в духовке, последний мусор летит с совка в ведро, дверца холодильника громко хлопает, выпуская из своих недр несколько холодных банок дорогого и крепкого пива… Плюнув на оставшийся список, Сокджин угрюмо плетется в свою комнату под лестницей. В комнату, насквозь пропитанную чертовски приятным и любимым Ричмондом, комнату, хранящую нежные и хрупкие слои пыли на ненужных книгах, комнату, где он может остаться один. Просто один… Кровать недовольно скрипит под уставшим телом, на стул небрежно летит рабочая рубашка, тихо щелкает радио над головой. Теперь всё. Теперь можно расслабиться. В динамике заводит шарманку радио-волна «Классика» — старая и почти никому не интересная волна, её слушал еще в детстве отец Сокджина. Но кто-то до сих пор крутит на ней музыку, наверное, для таких измученных и уставших, как Ким сейчас. Сокджин прекрасно знает, насколько вредно для него одновременно курить и прихлёбывать крепкое пиво. Но сегодня ему плевать на всё. Жестяная банка становится легче и легче, пачка всё пустеет и пустеет, наполняя четырёхугольное пространство тошнотворно—сладким запахом и белым, полупрозрачным дымком. Сквозь эту будто неявь он каким-то образом помнит, что в духовке что-то жарится. Да пусть сгорит к чертям, никто даже не заметит, кроме него самого. А он пока поугасает в своём душевном недуге, с пустой головой, с пустыми мыслями… *** Хозяин возвращается часам к десяти. Некто выключил курицу, умудрившись не спалить ее и даже немного поел, как и обещал, правда, не до последнего кусочка. Чонгук бродит по дому, безрезультатно пытаясь отыскать Кима, пока варианты не останавливаются на его комнате. Попытки достучатся также безрезультатны — нерадивый работник благополучно и сладко уснул после нескольких банок в пьяном угаре, заперев дверь. Когда пристыженный сам собой Дьявол уже решается отказаться от бредовой идеи попросить прощения за все свои пакости и начинает подниматься назад в комнату — где-то позади и внизу раздается очевидное копошение. Мальчишка замирает и прислушивается. Щелчок — и дверь со скрипом приоткрывается, ловя из холла приглушенный свет ночников. — М?.. — ухает в пустоту хриплый и недовольный звук. — Ким, это я, — Чонгук спускается назад. — Чего не в люльке? — спросонья слова даются ему не так легко, как ожидалось, однако колкости, кажется, выходят на автомате. Чонгук молча заталкивает его назад в комнату и прикрывает дверь. От Сокджина ужасно несет алкоголем и сигаретным дымом — даже когда он стоит в паре метров. Мальчишка успевает неприятно подумать, что не хочет, чтобы от него самого так же когда-нибудь пахло. И сколько же он выкурил и выпил? На второй вопрос ответ очень даже быстро находится, что, в прочем, не особо важно. — Ты же оправданно разбудил меня? — Сокджин валится назад в кровать, утыкаясь лицом в пропитанную его же запахом подушку. Шею, плечи и спину ужасно ломит от алкоголя, особенно после короткого сна, которого уж лучше бы вообще не было, чем был. Голова неизбежно заплывает, глаза сладко слипаются. Лучше бы Чонгук поторопился, если хочет быть услышанным. — Ты сильно обиделся? — напрямую выпаливает мальчишка. — На что? — Ты простишь меня? — За что? — Как будто ты не знаешь — за что. — Я знаю. Ты извиняйся, а я подумаю пока… — Ч…что? — Начинай извиняться, пока я не заснул. После выпивки и сна я всегда злой и недовольный, — Ким перевернулся спиной к Чонгуку и взбил под щекой угол подушки, что, кажется, абсолютно ничего не изменило. — Ну хорошо. Я хочу извиниться за то, что наговорил тебе сегодня. Я не хотел, это вышло случайно. Я не до конца понял твои действия… Ну как… Недопонимание. Я не знаю, что ты такое… — Чонгук пытался побыстрей и в минимум вопросов впихнуть всё, что передумал в комнате за эти несколько часов, что, конечно, неблагополучно сказалось как на нем самом, так и на полупьяном сознании Кима. — Что? — на этот раз настала очередь Сокджина удивиться. — Ну… Ты какой-то не такой, как я себе представил сначала. И из-за того я запутался. У меня к тебе вопрос, — отважился всё-таки он. — Ну? — Что за «разные вещи»? В чем разница твоего отношения ко мне и к отцу? Не удивляйся, что я до сих пор думаю над этой твоей фразой. Мне это важно. Сошли этот интерес для себя на мои амбиции или что-то в этом роде, если удобно… Сокджин промолчал. Не надо вот на хмельную голову такие разговоры заводить. Или он опять специально? Думает, что у Кима язык развязывается, когда он выпьет? — Как-то это уже не походит на извинения. — Думай, как хочешь, что хочешь. Мне, черт возьми, просто жизненно необходимо знать это. — Чонгук схватил его за плечо и развернул к себе. — Посмотри на меня. Посмотри! Зачем я мучаюсь? Почему не могу не думать о тебе? Почему хочу прикасаться? Зачем всё это, если ты просто самовлюбленная свинья, которой по хрену на всё, что творится вокруг него?! И с ним самим?! Сокджин схватил его руку и откинул с плеча. — Встречный вопрос: почему, зная, что я такая свинья, вам всем что-то от меня надо? Почему я не могу просто забирать свои заслуженные бабки в конце каждого месяца и, купив блок сигарет, просаживать печень в клубах? Почему я должен утирать сопли какому-то малолетке, бегая за ним по пятам и угождая параллельно каждой прихоти его папаши? Почему?! — Он подорвался на кровати, схватил в охапку Чонгука и пригвоздил его к стене. — Что тебе, лично тебе нужно от меня? Чтобы я вот так прижал тебя к стене?! Трахнул, удовлетворив твое подростковое либидо?! Тебе будет этого достаточно? Будет?! — он отчаянно переходил на крик, кажется, не понимая, что его могут услышать. Чонгук смотрел на него огромными глазами, до боли сжимая края футболки. Сердце до тихого ужаса часто замирало, а потом вдруг начинало отбивать бешеную дробь, как барабаны на военных маршах. В голове на секунду возник образ мальчишки, которого он вот так же зажимал в школьном сарае. Сокджин не был похож сам на себя: красные, воспаленные глаза, растрепанные волосы, вздувшиеся на шее вены… Интересно, кто-нибудь выживал после того, как доводил его до такого состояния?.. — Чонгук… — Вернул его в реальность тихий и хриплый шепот Кима. — Ты… Мелкий Дьявол… Просто уйди сейчас. Просто исчезни, пока я не убил тебя… — Сокджин, — Чонгук неуверенно оторвал похолодевшие пальцы от футболки. — Просто разреши мне разобраться… — В чем? В чем, черт бы тебя побрал? — В себе. Просто дай мне одно мгновение, — его дрожащие руки поползли вокруг напряженных широких плеч, ощущая подрагивание мышц и инстинктивно отдёргиваясь в ответ на каждое это подрагивание. — Просто дай мне единственный шанс, и я больше никогда не попадусь тебе на глаза. Никогда-никогда… Кажется, как отделаться от этого бесстрашного и наглого Дьявола, только одному Богу вестимо. Его хрупкие руки, и свежий аромат… А еще нежное плечо, покрытое тонкой сеточкой свежих царапин, выглядывает из-под рукава… И черные, как смоль, и мягкие, как нити шелкопряда, волосы щекочут шею… И так ли много, но так ли мало несколько банок крепкого пива? «Что он вообще хочет? И почему от него веет детским страхом? Зачем ему этот до жути горький вкус алкоголя и сигарет с моих губ… Неужели приятно? Разобраться в себе, говорите?..» Чонгук с осторожной наглостью, с трепетным повиновением воле матушки-Судьбы потянулся к его дрогнувшим губам, заведомо ощутив на своем лице тяжелый запах перегара, а в следующий миг острую боль от сильных и небрежных ладоней, скользнувших по содранной коже ребер. Сокджин ответил, не дожидаясь, пока мальчишка разыграет все эти сентиментальности с влажными глазами и дрожащими ресницами. Ведь он не такой. Пусть снимет все эти дешёвые маски и действительно разберется в себе. Болезненный стон от обжигающего прикосновения — вот, что он есть. Бесстыжий румянец от каких-то там мыслей — вот он, настоящий. К чему эти маски, эта умелая, никому не нужная игра? Если это кому-то и нужно — то только Сокджину, когда темным вечером его зовут в кабинет. А Чонгук… пусть лучше он останется настоящим. Пусть будет грязным, бессовестным, наивным — но настоящим…