Aroma Rich

— Ты стал таким тихим в последнее время. Кажется, Сокджин положительно влияет на тебя, — за общим завтраком отец не мог скрыть довольной улыбки. — Или это просто результаты новой дисциплины. — Дисциплина, пап, — коротко ответил сонный подросток. Конечно, этот ответ в душе удивил всех, как и то, что Чонгук больше не походил на сумасшедшего от жизни, как факта, ребенка. Какая-то пара с небольшим недель в обществе одного мужчины изменила его больше, чем табун воспитателей за все шестнадцать лет. Позже, почти перед выходом, отец тихо спросит Сокджина, в чем же всё-таки дело. На что Ким недоуменно пожмет плечами, потому что черт голову сломит, что строит теперь у себя в голове этот Дьявол. Определенно что-то «строит». При прощании перед уроками Сокджин позволяет целовать себя в щеку — не больше того. Максимум, что теперь позволяет себе Чонгук — несколько часов валяться в комнате Кима и лазить по его книгам, дискам и журналам рейтинга «18+», пока тот готовит и убирается. В ту пьяную ночь после короткого и неловкого поцелуя, подросток крепко обнял Сокджина за шею, что-то шепнул ему и до утра больше не показывался на глаза. Да, всего лишь до утра, а «никогда-никогда», конечно, было лишь красивыми душещипательными словами. Ким откровенно не может вспомнить, что тот сказал ему, и имело ли это хоть какое-то значение или объяснение тому, что теперь происходит или скоро произойдет. Но что-то этот Дьявол для себя решил. Что-то решил, и это, если честно, пугает. «Дьявол» — уже стало нарицательным по отношению к Чонгуку со стороны мужчины. Он безмолвно затягивает в свою непонятную игру, теневую жизнь, жизнь, кипящую с обратной стороны темных глаз и только ему самому известную. Что характерно: Ким видит, ясно и очень четко видит, что ничего не происходит, нет ничего неординарного и сумасшедшего, как раньше. Нет никаких попыток вернуться к этому. И опять «но». Он каждым волоском на теле чувствует замороженную волну над собой, которая по миллиметрам обещает растаять и утопить того «счастливчика», что стоит под ней, или же от неосторожного удара рассыпаться на мелкие кусочки и похоронить Сокджина под собой. Пока эта «волна» неподвижна, но от этого совсем не легче. — Сокджин, дашь мне немного карманных денег? — просит Чонгук перед расставанием. — У меня не так много с собой, — Ким выгребает из кармана несколько бумажек и мелочь. — Зачем тебе? — Я забыл дома карточку, — оправдывается мальчишка. И хотя его врожденные актерские навыки всегда идеальны — именно сейчас Сокджин не верит. Этой же самой просьбой его атакуют почти каждый день. Но он все равно отдает всё, что нагреб в карманах и отправляется домой пешком, хотя в последнее время обычно обратный путь проводит в автобусе. *** Уже спустя несколько дней он приноровился выполнять почти весь список, начиная от отправки костюмов в химчистку и заканчивая выметанием садовых дорожек. Единственное, что он не успевал, да это и не входило, по сути, в список — уборка своей комнаты. Поэтому одному Богу вестимо, что там творилось, спустя всё это время. После работы у него просто не было сил добровольно убираться там. Одно действо он точно совершал по расписанию — выкидывал окурки из пепельницы. Курить в последнее время он стал столько, что сам пугался. Конечно же, знал, что это от стресса. В последний раз купил не легкие, а уже крепкие сигареты. С удивлением заметил, что они на порядок «круче», хотя раньше казалось, что дело лишь в… А черт его знает. Теперь, пожалуй, он будет покупать только их. Нет, не зависимость, а лишь для удовольствия… По несколько пачек в неделю. Просто ему нравится этот аромат, как его там… Aroma Rich. После рейдов в комнату Кима, Чонгук некоторое время ощущает от своего тела этот горький запах сигаретного дыма. От волос, от футболки, вплоть до того, что на языке остается привкус. Даже если Сокджин в это время и близко нигде не курит, всё равно мальчишка пропитывается этим запахом насквозь. Когда входишь в эту маленькую комнатушку — с самого входа в нос ударяет горечь, от которой подташнивает в первые несколько минут, пока не привыкаешь. Чонгук и сам иногда затягивается в школе, но до сих пор его мутит от запаха комнаты Кима. И всё равно он просиживает тут часами, пока не приходит Сокджин и не валится на кровать, стягивая влажную от пота рубашку. Чонгук почти сразу же уходит. Молча. Тихо. Незаметно… Уж лучше бы он уходил, сбивая на своем пути все на свете и отдирая паркет, чем вот так. Со своими бесовскими мыслями в темной голове.

***

Вот из недельной бутылки по капле утекают последние двадцать четыре часа. Сегодня выходной, но только для Чонгука. Рабочий список Кима и деловые встречи отца никто не отменял. В очередной раз дождавшись, когда не бездыханное, но близкое к этому состоянию тело повалится на мягкую кровать с грязным постельным бельем, Чонгук убирает в сторону эротический журнал и подсаживается ближе, помогая Сокджину со спины стянуть рабочую рубашку и кинуть ее на стул. Он чего-то ждет. Чего ты ждешь? Непонятно. Мужчина уже хочет начать медленно погружаться в сон, как всегда, но чувствует, что Чонгук не уходит, и уж точно чего-то от него хочет. Кинув короткий взгляд на изучаемый несколько минут назад подростком журнал, он усмехается. — О женских прелестях поговорить захотелось? Чонгук мотает головой. — Я об этом всё уже знаю. — Да ладно? — Ким сейчас бы развернулся на спину и заложил руки за голову, с сарказмом задав какой-нибудь «нехороший» вопрос и выведя этим из себя мальчишку, но ему, откровенно говоря, лень. Поэтому он не повел ни единой мышцей, прогудев эту фразу в подушку и почувствовав щекочущую вибрацию на губах. — Да ладно? — перекривлял Чонгук. — Как будто ты в шестнадцать лет был святым. — Посвятее тебя, — устало буркнул Сокджин. И, правда, святее. Не залипал же на мужиков. — У меня к тебе разговор вообще-то. Точнее… — мальчишка беспокойно задумался. — Давай уже. — Ты когда-нибудь хотел совершить что-нибудь сумасшедшее? — Ну… Может быть, — недолго думая, ответил Сокджин. — Только не сейчас. Когда-нибудь в старости… прыгнуть с парашютом. Чонгук помедлил с продолжением разговора. Может, прошла минута или две. Он удивленно поднял взгляд и уставился в затылок Кима. Были бы видны глаза — посмотрел бы в глаза, но мужчина не желал разворачиваться. — А почему не сейчас? — Я боюсь разбиться и умереть молодым. А старым будет уже не так страшно, — усмехнулся Сокджин. — Ты хочешь прыгнуть с парашютом? Об этом ты думаешь ближайшую неделю? — Нет, не об этом. Как ты думаешь, для более безопасного сумасшествия… Двадцать два года — еще мало? Или уже достаточно? Первую минуту Ким валялся, впитывая в голову сказанное. И, кажется, сегодня все-таки придется развернуться. — Боюсь подумать, что ты имел в виду, — от таких странных слов он даже соизволил сесть на кровати, не то, что просто перевернуться с живота на спину. — Но пока не объяснишь, что это означает — да, еще мало. Чонгук забегал глазами по его лицу. Над правой бровью какой-то серый развод от пыли. Или садовой грязи. — Не бойся думать о моих мыслях, — аккуратно ответил мальчишка. — Но, мне кажется, что даже в двадцать три — будет уже поздно. Каждый новый год — это уже новый этап старости. Сумасшествие приятно тем, что оно внезапно и незабываемо. — Ты подстрекаешь меня на какую-то авантюру? — Ким бухнулся назад на подушку и улыбнулся, понимая, что если еще хоть каплю зароется в смысл всего сказанного — его голова взорвется. — Разве тебе не скучно жить? — Когда-то я это уже слышал. — А я слышал, что ты ответил. — И я слышал, что я ответил. — Зачем ты постоянно пытаешься вывести меня из себя вместо того, чтобы просто нормально ответить? — Чонгук раздраженно пнул съехавший с кровати ком одеяла. Тот плюхнулся на пол. — Тебе разве сложно понять, когда ты сам начинаешь выводить меня из себя? — равнодушно ответил Ким, поднимая одеяло. Чонгук снова пнул его. Сокджин молча схватил одеяло вновь и перекинул его на другой конец кровати. Мальчишка резко подорвался, выдергивая из-под Кима простынь, и, вытянув наполовину, так же резко бросил её, безмолвно вылетая из комнаты. «Нашелся мне тут нервный…» — почти моментально провалился в полудрему Сокджин, не обращая внимания ни на перевернутую вверх дном кровать, ни на распахнутую настежь дверь. *** Спустя некоторое время Ким пробуждается. Рабочую рубашку надо постирать и душ принять. А еще в туалет хочется и голодно внутри. Желудок будто съеживается. Мужчина вспоминает, что приготовил обед, но кушал на самом деле последний раз еще утром, за завтраком. За весь день лишь пара глотков сладкой газировки и какой-то безвкусный крекер. Натянув серую мятую футболку, он сует в карман пачку сигарет с зажигалкой, закидывает на плечо пару вещей для стирки и шлепает к лестнице в прачечную. О, этот подвальчик… Сейчас он определенно не похож на то, что было каких-то несколько часов назад. В частности, в данный момент одна мысль возникает в голове, когда днем вообще ни одной бы не возникло. «Твою мать!». Всё, что можно было свалить, разбить и рассыпать… пребывает именно в этом состоянии. Кажется, стирка откладывается. Ким запирает на замок подвал и уходит подальше. И вопреки такой «красочной» картине нутро слишком слабо, чтобы распространяться на эмоции гнева, негодования и вообще на какие-либо эмоции. Сокджин просто закидывает внутрь себя кусок сухого кекса с изюмом и заливает это несколькими глотками крепкого красного. В горле давит от больших кусков, поэтому он добавляет холодной воды и, проглотив эту ставшую пресно-кисловатой массу, устало плетется на улицу. Зябко и сыро. Завтра, наверное, будет дождь — звезд не видно. Что ему тут делать? Покурить можно и в комнате, в тепле. «Совершить что-нибудь сумасшедшее»? Самое сумасшедшее, что он может сейчас совершить — это бросить эту до черта оплачиваемую, но странную работу и уехать куда-нибудь, где его пусть и не ждут, но где уютно и тепло наверняка. А даже если и не тепло… Такое место, как ни удивительно, есть. Но одному Богу известно, что с ним сейчас творится — Ким не был там уже около трёх месяцев. Крохотная квартирка под крышей десятиэтажки в ста пятидесяти километрах отсюда. Сокджин раз в несколько недель высылает хозяйке залог, чтобы эту квартирку никому не продали и не сдали. Да кому, кроме Сокджина, нужна эта пропитанная сыростью гадость на углу десятого этажа? И почему именно сейчас он о ней вспоминает? Наверняка теперь бы он ее обустроил. Он ведь даже газон подстригать научился, не то, что порядок наводить. Месяц он жил у своей подружки, когда работал на автомойке. Потом два месяца кентовался у знакомого, подрабатывая на базаре. Но именно сейчас, когда, вроде бы, всё намного лучше, чем когда-либо было, он вспоминает это ущербное, холодное местечко. Наверное, там прелестно забываться после трудного рабочего дня. В тишине, в гулких гулянках ветра под крышей. Смотреть сверху вниз на бурлящую улицу и думать, что хорошо бы прогуляться. Но на самом деле оставаться валяться на скрипучей кровати-диване или наоборот, и потягивать самое дешевое тёмное пиво, десять раз остывшее и неприятное. «Ты когда-нибудь хотел совершить что-нибудь сумасшедшее?» — Хотел… — выдыхает он вслух вместе с терпким и пахучим синеватым дымом, отправляя в бедные легкие новую порцию яда. «Хочу…» — поправляется он в мыслях… но, к сожалению, лишь в мыслях.