Oxygen

Лета Небо над Чикаго подернуто сизой дымкой. Она настолько густая, что, кажется, стоит только протянуть руку и можно дотронуться до нее, зачерпнув в ладонь. Если смотреть прямо перед собой, то города не видно, он окутан, словно в коконе; и только пики нескольких высоких башен, которые еще не успели разрушиться, пробиваются вверх, разрывая это умиротворенное спокойствие. С крыши штаба Бесстрашия обычно видно весь город. Каждый его сектор, каждое здание и кварталы. Только поля Дружелюбия рассмотреть не удается: они слишком далеко, возле самого забора. Я сажусь на край и все же силюсь разглядеть большое здание, что должно быть там, где сейчас я вижу пустоту. Словно нечто затянуло в себя все то, что я вижу каждый день, превратив часть города в белый лист. Я была бы счастлива, если это нечто смогло бы стереть ту западную часть Чикаго, где находится Искренность, та Искренность, где лжи больше, чем в каком-либо другом месте. С самого детства Искренность стала для меня кошмаром, той самой фракцией, которую я ненавидела больше остальных, фракцией, которую я хотела бы разрушить до основания собственными руками, разбить каждое окно, разорвать каждую книгу, убить каждого человека. Я ненавидела любого из Искренних заранее, а если видела кого-то в черно-белой одежде, мои пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Это была самая бесполезная фракция из всех, самая дешевая и попранная. Они вытаскивали на свет все то, что люди обычно держат при себе, все то, что важно, и это не является ложью. У каждого человека есть что-то, о чем он не хотел бы говорить, о чем он даже предпочел бы не думать и никогда не вспоминать вовсе, а им было проще разорвать твою глотку на части, чтобы добраться до души и пройтись своими грязными ботинками по всему, что ты хранишь глубоко внутри. Это ли Искренность? У меня был брат, мне было одиннадцать лет, когда мы с мамой его потеряли. Орландо. Его звали Орландо. Мой брат перешел в Искренность, но было бы проще, если бы он погиб. Для нас он перестал существовать в ту секунду, когда его кровь капнула на стекло. Тогда мое сердце начало часто и гулко стучать, так, что мне казалось, что каждый человек в этом зале слышит его. Мама просто смотрела на сцену, а ее глаза были настолько пусты, что мне стало страшно; я поняла, что никогда не смогу так поступить с ней, не смогу предать свою семью. Орландо коротко посмотрел мне в глаза, словно извиняясь за свой выбор, но мне уже было все равно. Только вот перед глазами стоит видение: наш последний совместный завтрак несколько часов ранее. Он улыбался, смеялся, рассказывая истории о переделках, в которые они попадали с друзьями из Бесстрашия. Говорил, что горд принадлежать настолько сильной фракции, что мечтает патрулировать окрестность или же работать здесь в штабе рядом с нами. Мой брат врал, врал перед тем, как решил перейти во фракцию, где постулатом является правда, где о правде кричат на каждом шагу. А что, если и Бесстрашные не без страха вовсе? Каждый Искренний, что появлялся в моей жизни, приносил только ненависть и разочарование. Будь моя воля, я бы перебила их всех до единого, ибо по-другому искоренить их не получится. Я знала, они пропитаны обманом, ведь от таких людей не ожидаешь подвоха, им легче врать. Питер говорит, что он не лгал, он просто менял правду. В самой честной фракции Чикаго не было ни капли искреннего. Я похлопала по карманам, медленно достала сигарету и спички. Перехватила ее губами, зажгла и втянула смолы в свои легкие. Провела ладонью по лицу, слегка надавив на веки. Мне не хотелось открывать глаза, не хотелось возвращаться в реальность, лучше просто сидеть здесь, на этой крыше, и не думать ни о чем. Я подогнула одну ногу под себя, опершись локтем на колено, положила подбородок на ладонь, и медленно, как можно глубже втянула в себя дым, будто он мог забрать все проблемы. Внутри отчетливо пульсировало странное чувство некой ностальгии, словно такое уже происходило, и я уже сидела вот так и курила на этой крыше, пока никто не видел, а холодный ветер, как верный страж, быстро уносил от меня едкий запах табака. Я улыбнулась и коротко засмеялась: такое действительно было несколько лет назад. Тогда я убежала от мамы и решила закурить, чувствуя в этом какой-то сильный протест против воспитания и хорошего поведения. Я украла пачку сигарет у какого-то взрослого бесстрашного, стащила спички с кухни и пришла сюда в таком боевом расположении духа, словно приняла решение идти на войну. Я закурила, закашлялась так, что даже слезы потекли из глаз, и тут услышала, как скрипнула дверь. Резко повернулась и закричала. Взрослый мужчина - тогда для меня взрослым казался любой, кто был выше - схватил мое запястье, что мне просто пришлось разжать пальцы. Сигарета полетела вниз и ее маленький тлеющий огонек был виден лишь пару мгновений, а когда он исчез в темноте, я подняла голову вверх и посмотрела в глаза этому человеку. Его лицо было жестким, взгляд невероятно холодным, а губы растянуты в четкую тонкую линию. Я видела его раньше. - Зачем тебе это? – просто спросил он и сел рядом, достал сигарету и закурил. Я засмеялась, так неожиданно чисто, что и сама не ожидала такой реакции. Он колко посмотрел на меня, я тут же осеклась, но через секунду его лицо смягчилось, сначала он просто улыбнулся, а после хрипло рассмеялся, – Я Эрик. - Лета. - Лета, - повторил он, словно пробуя на вкус мое имя, - Пообещай, что никогда больше не будешь курить эту дрянь, Лета. – И я кивнула, я дала обещание, не зная, что нарушу его. Я встала, отряхнула штаны, кинула на пол окурок и растерла его по бетону; маленькие искорки все еще догорали, словно показывая свою жажду к жизни. На моих губах заиграла усмешка: все умирают, друг мой, в этом мире еще никто не смог победить смерть. Тихо прокралась в комнату, надеясь не наткнуться на Эрика. Открыла дверь, наощупь пробралась к кровати и села на край, тяжело вздохнув. - Ну и где ты была? – Грубый голос мужчины резанул по ушам и мои глаза, что уже привыкли к полумраку, увидели силуэт, что отделился от кресла, подходя к кровати. Эрик шумно втянул в себя воздух, на секунду замер, а внутри меня все сжалось, – Ты курила? – Он схватил меня за плечо, сжав так, чтобы сделать больно. Я уже давно заметила резонность его действий, что сильные люди, сильные именно физически, настолько слабые внутри, что становится смешно. Не смотря на абсурдность этой фразы, все было именно так: каждый раз, когда Эрик не знал, что делать, когда он был растерян, он применял силу, ибо так было легче. - А что? Ударишь меня? – Спокойно спрашиваю я и смотрю на него. На лице Эрика вздуваются вены, его бровь часто дергается, он резко разворачивается и бьет кулаком по стене. Удар глухой, он отдается слабым эхом, а крошка от настенного покрытия кусками осыпается вниз. - Как же ты меня бесишь, сука. Я смеюсь, громко, с надрывом; смеюсь, пока он не выходит из комнаты, громко хлопнув дверью; смеюсь, пока слезы не начинают течь из глаз каким-то безумным потоком, словно я копила их в себе несколько лет и вот, наконец-то, они решили вырваться наружу. Не самый удобный момент. Ложусь на кровать, прижав сцепленные в замок ладони к груди, и чувствуя, как мое тело мелко сотрясается от судорог. За последний месяц с того момента, как мы с Эриком узнали о нашем маленьком происшествии, не прошло и дня, чтобы мы не ссорились. Сначала совсем безобидно, даже больше в шутку, но с каждой минутой во мне, да и в нем, наверное, тоже, росла такая взаимная ненависть, что уже и смотреть спокойно не могла в сторону Эрика. Мы стали ненавидеть друг друга, так неожиданно и обоюдно, что ни у кого из нас даже не было претензий, и все, что я испытывала к нему сейчас, это отторжение; он не был мне нужен, он больше не был для меня защитой. Доктор сказала, что это все гормональное, что так обычно бывает, но я так не считала. Та секунда, когда Эрик развернулся, чтобы уйти из больничной палаты, изменила многое, и меня она тоже изменила. Все началось с того, как я зашла в кабинет к Доку и увидела там Кристину, что рылась в бумагах. Ее взгляд был бешенным, а тонкие пальцы порхали над листками. Она подняла глаза на звук, шатнулась в сторону. Тут же посмотрела колко, видно, все же решив взять себя в руки, но она боялась, это читалось в ее движениях. Люди часто бывают дерганными и дышат, когда им страшно, совсем по-другому. Как загнанная добыча. Я узнаю этот звук из тысячи, он настолько обыденный, словно звук дождя или стук столовых приборов в столовой Бесстрашия. Так дышу я, когда Эрик рядом. - Отойди оттуда, - прошипела я, зная, что среди своры бумаг лежат мои результаты. Никто не должен знать о ребенке. Никто. Кристина гадко улыбнулась, обнажая белые зубы, и медленно отошла от стола. Она тряхнула копной своих смоляных волос, позволяя тем свободно рассыпаться вдоль лица. В ее кулаке был зажат клочок бумаги, то, что принадлежало мне. - Разве тебе можно волноваться? – тихим заботливым голосом спрашивает Искренняя. - Сука! - Я пытаюсь схватить ее за руку и бью в лицо, голова девушки немного кренится назад. Кристина не ожидала, она вскрикивает от боли и сильно толкает меня в сторону. Ей вполне хватает этого времени, чтобы убежать, убежать с тем, что ей не принадлежит. И эта дура будет молчать, молчать до того, пока ей что-то не понадобится. Я боюсь. Боюсь, что все узнают. Боюсь, что она расскажет об этом. И так каждый день. Я даже Эрику боялась сказать о том, что Кристина знает, он бы просто убил ее или… Это «или» не дает мне спокойно спать ночью, оно тревожит меня днем и обхватывает горло когтистыми объятьями. Я чувствую, что Эрик смотрит на девчонку, не как на простую неофитку, его ненависть к ней животная, он хочет ее. Когда я поняла это, так неожиданно, что внутри все замерло, и даже сердце, кажется, перестало биться, я ощутила боль. Такую обычную человеческую боль, что истерически рассмеялась, надеясь, что это минутное помутнение. Я рассмеялась, потому что это должно было помочь. Но это не помогло. Это было так необычно, даже дико, как приговор. Эрик хочет другую. Даже эта мысль, сама по себе, казалась мне такой абсурдной, что я пыталась убедить себя в том, что это все бред. Я сидела ночью на полу в комнате и в первый раз задалась вопросом: где он сейчас? Где Эрик ходит в чертовы три часа ночи? Лампочка под потолком мигала, ее свет был и без того слаб, а сейчас, когда ее последние минуты жизни отсчитывались мерцаниями, становилось и вовсе невыносимо. Она была со мной еще пару секунду и резкий громкий хлопок разорвал тишину. Раз, и стало темно. Я быстро вышла из комнаты, наощупь бредя по подземелью Бесстрашия. Было лишь три места, где Эрик мог быть сейчас. Зал, кабинет Макса и маленькая комната, о которой мало кто знал. Мы часто были там раньше, это одно из наших секретных мест, расположение которого мы трепетно хранили в сердцах; наше убежище, где мы с Эриком прятались ото всех, где он бережно целовал меня, обхватывал лицо ладонями. Он боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе; он боялся потерять меня тогда, в сумраке комнаты. Дьявол, Эрик боялся за кого-то; Эрик боялся за женщину, думая, что не сможет больше найти такую. Его не было ни в одном из этих мест. Я стояла в пустом темном коридоре и плакала. Я плакала от своей ничтожности и бессилия, от страха, что я потеряла своего мужчину, от ненависти к хорошенькой дурочке, от глупости и инстинктов Эрика. Все было просто, все шло к этому. Он и так был со мной слишком большое количество времени, все должно было произойти раньше, намного раньше. Я коротко постучала в одну из дверей, в ту квартиру, где жил Четыре, и вошла, не дожидаясь ответа. Из ванной доносился мерный стук воды по кафелю, мужчина что-то напевал и это было так умиротворенно. Мне даже показалось, что несколько лет назад я вошла не в ту дверь. Осталась жить не с тем человеком. А сейчас, сидя на краю дивана, что застелен стареньким, местами протертым пледом, понимаю, как же все правильно… Эрик где-то там, трахает глуповатую Кристину, что наверняка заходится от восторга, что добилась своего, что он наконец-то обратил на нее свое внимание. А я здесь, в комнате моего дорогого Четыре, что с самого начала, если бы не лидер, должен был быть моим. Если бы Эрик не добивался, ну или, по крайней мере, так оно должно было выглядеть, мы могли бы быть вполне счастливы с Тобиасом. Не с Бесстрашным Четыре, нет, а с обычным Тобиасом, которого знала только я. Вода перестала течь, я посмотрела на дверь. Четыре вышел из ванной, на его теле ничего не было, ну да, он же не ждал никого в гости. Маленьким полотенцем мужчина протирал волосы, сильно путая их, и, когда кинул ткань на пол, увидел меня, замер. Мне было смешно от испуганного взгляда Четыре, или, быть может, он хотел увидеть здесь совсем не меня? На его щеках проступил легкий румянец, а я, сама удивляясь своем порыву, медленно и весьма открыто перевела взгляд на то, что должно было быть скрыто под полотенцем. Я нервно сглотнула вставший в горле ком, приподняла в явном восторге бровь и снова посмотрела в глаза Четыре. Его минутный ступор прошел, мужчина схватил спортивные штаны, что валялись на полу у двери, и быстро их натянул. - Теперь мы и вовсе стали близки, - сказал он, засмеявшись, я тоже засмеялась вместе с ним. – Тебе не спится? - Все так сложно, Тобиас, - его ладонь едва заметно дернулась, он всегда так реагировал на свое имя, тем более, я так редко произносила его вслух. Это было чем-то таким сокровенным, чем-то настолько настоящим, что я боялась испортить все, разрушить его доверие ко мне, – Я не чувствую себя больше Бесстрашной. - Лета, - его пальцы мягко касаются моего подбородка, заставляя поднять голову вверх. Эрик тоже так делает, вот только не так, совсем не так. Его пальцы обычно обжигают кожу, оставляя синяки или красные отметины; он делает это не для того, чтобы приободрить или чтобы посмотреть мне в глаза, он делает это тогда, когда в нем горит ярость, когда он хочет ответа, когда ему что-то не нравится. А такое бывает практически всегда… Я чуть ли не вырываюсь, лишь в последний миг, вернув себя в реальность, призывая внутренне держаться прямо, не показывать ни капли страха; я уже устала бояться. – Ты самая настоящая Бесстрашная. – В его голосе нет фальши, я даже закрываю глаза, нежась в ощущении покоя. Мне хорошо здесь, мне хорошо с чужим мужчиной. Я схожу с ума: мне кажется, что я слышу стоны Кристины, слышу шлепки их тел, когда они соприкасаются друг с другом, слышу рык Эрика, когда он уже не может тянуть. Мотаю головой, пытаясь отогнать это от себя, выходит плохо. - Нельзя быть Бесстрашным только из-за того, что ты родился в этой фракции или прошел испытания отбора. – Я подвигаюсь к Четыре, сокращая расстояние между нами еще больше, глубоко вдыхаю воздух; больше, как можно больше, до того, пока легкие не отдаются болезненным зудом. - Нельзя, - кивает мужчина, - я, - он показывает на себя указательным пальцем и отрицательно машет головой, - не Бесстрашный. – Его улыбка вызывает внутри тепло. Я туплю взгляд, - Законы Бесстрашия таковы, - как будто профессор на уроке, начинает он, - быть сильным, смелым, свободным. Так? – Я киваю. – Я сильный, - он загибает палец, - смелый, - еще один, - но никак не свободный. Понимаешь? - Да, - хрипло говорю я. - Хорошо, - Господи, словно я глупый ребенок, терпеть не могу, когда он вот так говорит со мной, – Например, Эрик, - мы одновременно морщимся в то время, как имя лидера разрезает тишину. Оно колкое, острое даже, я только сейчас осознаю это, – Он сильный, иногда даже больше, чем нужно, - мы снова смеемся. Оказывается, когда Эрика нет рядом, его совсем не обязательно бояться, над ним можно так легко смеяться, словно он самый обычный, никчемный человек, – Он даже свободный, но Эрик не смелый, он тщеславный, от того трусливый. Ему ведь легче переложить слои проблемы и заботы на других людей, верно? Я не говорю, что он трус в широком смысле, - Четыре подгибает под себя одну ногу, опершись об нее на локоть, - в каком-то бое он первый сорвется с цепи и бросится на врагов, но в обычных проблемах он ничего не способен предпринять. Я уже давно заметил это. А ты, - мужчина аккуратно проводит пальцами по моему запястью, я чувствую маленькие мурашки, что бегут вдоль позвоночника, их сотни, я ежусь, – Ты настоящая, свободная, потому что ни от кого и никогда не зависишь, сильная... - Тобиас, - шепчу я, приложив ладошку к его губам, он осекается и долго смотрит на меня. Кусает губу, интересно, он чувствует то же, что и я? Секунда, и я ощущаю его губы на своих; они такие теплые, мне сложно было бы оторваться от них сейчас, чтобы не творилось вокруг. Четыре обхватывает мою шею, заставляя прильнуть к нему еще сильнее, и я поддаюсь. Где-то глубоко внутри мелькает шальная мысль, мол, почему бы и нет? Что я теряю сейчас? Но тут же приходит вторая, что одергивает меня не хуже, чем пощечина от Эрика. Я все еще не могу оторваться от Четыре, все еще его язык скользит по моему, а пальцы обхватывают кожу около уха. Его пальцы скользят вниз, подхватывают край моей футболки, и он ведет рукой по позвоночнику, заставляя меня выгнуться на встречу. У Четыре теплое дыхание, приятное, оно отдает мятой и какими-то травами, наверное, он любит такой чай. Его плечи сильные, я чувствую, как под подушечками моих пальцев бугрятся напряженные мышцы, а его рука сильно сдавливает мою поясницу. Совсем не как Эрик. Ну вот, опять, я снова думаю о чертовом лидере! Неправильно. Это неправильно. Не из-за Эрика, а из-за Четыре. Я не хочу делать ему больно, не хочу, чтобы больно было этой девчонке Трис, она вообще не виновата в том, что я решила использовать ее парня, дабы забыться. Резко встаю, мои глаза расширены от страха. Я разворачиваюсь и ухожу быстро, как только могу, только бы не перейти на бег. В моей квартире все еще холодно, все еще одиноко, но уже не пусто. Я понимаю это, как только делаю шаг вперед, как только переступаю порог и оборачиваюсь, чтобы закрыть дверь. Эрик вернулся, он где-то здесь. Здесь затхлый воздух, Яма обычно скупа на кислород. Мне трудно дышать, кажется, что легкие неожиданно стали совсем маленькими, такими крошечными, что мой вдох выше их сил. Горло саднит, оно абсолютно сухое, словно земля, что давно не знала дождя. А сердце грохочет так громко, что я даже прикладываю ладошку к груди. Я пытаюсь на ощупь дойти до выключателя, нажимаю на кнопку, но ничего не происходит. Боже, лампочка же сгорела, я совсем забыла об этом. - Я завтра ее поменяю. - Я содрогаюсь, голос мужчины в тишине еще опасней, но я чувствую его улыбку. Конечно же, он рад. - Хорошо, - сухо говорю я и иду к ванной. По пути натыкаюсь на стол, потираю ушибленное место и тихо стону. - Представляешь, - продолжает Эрик, таким будничным тоном, словно все в порядке. Какая же он тварь! - Мы с Максом были в центре слежения, - я замираю. В центре расположены компьютеры, что передают изображение со всех веб-камер Чикаго. Это так похоже на правду, что к горлу подступает тошнота. – Через пару дней идем на разведку, там в местах скопления изгоев не все хорошо. Хочешь с нами? Или лучше не нужно? – Мои глаза наполняются слезами, я забегаю в ванную и закрываю дверь. Сажусь на пол, даже не включив свет, и, проведя ладонями по лицу, чувствую влагу, что осталась на них. – Эй, Лета, - Эрик аккуратно стучит в дверь, - тебе плохо? – Я не отвечаю, не хочу, чтобы он услышал мой голос, – Ты просто не хочешь говорить со мной? – Его голос становится тише, наверное, он так же сел на пол у двери. – Из-за того, что я накричал днем? Я не хотел, - он запинается, - просто устал, понимаешь? Мне тоже тяжело. - Мужчина смеется. В этом смехе читается боль: ему сложно признавать это, ведь он Бесстрашный лидер, сильный, злой, тот кто может убить, не моргнув глазом; и вот он просто стоит здесь и говорит, что ему тяжело. Черт возьми, изуверу Эрику тоже бывает тяжело! Я встаю, все равно не смогу прятаться здесь вечно. Открываю дверь, упершись в спину Эрика, он быстро встает и отходит. В темноте легче, в темноте спокойнее. Может, в темноте не будет видно моего предательства? В том, в чем подозревала своего мужчину, провинилась сама. Его руки на моей талии, я чувствую их жар через тонкую материю футболки, я ощущаю его желание, что буквально висит в воздухе комнаты, будто кто-то выкачал из него последние остатки кислорода. И он так близко, чертовски близко, и это же так естественно, так просто, что хочется закричать, взвыть от боли, что раздирает изнутри, от такого острого чувства ненависти к себе. А Эрик ничего не подозревает, он прижимает к себе еще ближе, буквально вдавливая в грудь, касается губами шеи, немного прикусывая кожу, я даже вздрагиваю. Руки мужчины крепко обхватывают тело, а там горят следы ладоней, что оставил Четыре. Я ощущаю мокрую дорожку на щеке и поднимаю голову вверх, до боли сжимая веки. Эрик подхватывает меня за бедра и я по инерции обвиваю его ногами, стягиваю футболку, кидая ее куда-то в сторону, за ней летит и одежда Эрика. Его грудь часто вздымается, он так напряжен, что мне неожиданно становится страшно так, как было в первый раз, когда он смотрел на меня дикими, горящими огнем глазами. Мои пальцы нервно цепляются за шею лидера, царапая кожу, покрытую татуировками. Эрик садится на кровать так, что я оказываюсь сверху, придерживает меня руками, пока я не сажусь удобнее на его бедрах. Внутри снова что-то замирает, когда я чувствую, как его член упирается мне в ногу, и пытаюсь отстраниться назад, тут же одергивая себя. Дома Эрик обычно носит тонкие спортивные шорты и каждое мое нечаянное трение вызывает у него реакцию. Внизу живота все сжимает, но не от привычного вязкого и тягучего ощущения, а так, как бывает при остром страхе, таком, что даже дыхание перехватывает где-то внутри. Эрик больше не может ждать, он приподнимает меня, помогая стянуть остальные вещи. Впервые за столько времени, что мы вместе, я чувствую такой приступ смущения и веду плечами, сама не зная, от чего хочу избавиться - от мужчины или этого гадкого чувства. В горле клокочет всхлип, я дышу часто и громко, чтобы Эрик принял это за одобрение его действий. Его волосы щекочут мой подбородок, а губы оставляют влажные следы на груди. Кажется, мое тело само знает, что делать, выгибаюсь в позвоночнике, чтобы ему было легче. Мужчина отстраняется и даже в этой полной темноте я ощущаю, как цепкий взгляд холодных глаз Эрика прожигает меня, как он внимательно смотрит на мое лицо, словно и вправду видит его черты. Он слегка тянет мои волосы, стягивая слабо обхватывающую их резинку, цепляясь за мелкие узелки, пропуская их сквозь пальцы, немного сжимая в ладони. Провожу подушечкой пальца по контуру жестких губ, их трогает слабая улыбка и уголки взмывают вверх. Снова подхватывает меня на руки, перекладывая на спину: Эрик редко позволяет быть сверху, наверное, так он чувствует меньше своей власти. Мужчина наседает сверху, но так бережно, что внутри разгорается слабый уголек тепла. Он перехватывает мои руки, заводя их за голову, ведет бедром, призывая развести ноги. А я просто лежу, словно сломанная кукла, без эмоций, и смотрю в режущую глаза темноту, все еще зная, что слезы текут из глаз. Мое тело немного трясет, когда я чувствую Эрика глубоко внутри, он тяжело дышит, потому что ему трудно держаться вот так, одной рукой опираясь на кровать. Лидер все же пытается двигаться медленно, словно боится, но он уже на пределе и сдерживаться все труднее. С каждой секундой Эрик ускоряется, вдалбливаясь в мое тело с все большей силой, будто пытаясь разорвать изнутри; его дыхание уже больше походит на рык, да и в общем, становится похож на себя. Тишину сотрясают шлепки наших тел. Когда он заходит так глубоко, что дотрагивается до моей кожи, я жмурюсь. Мужчина резко переворачивает меня на живот, от неожиданности я зарываюсь лицом в смятую постель и тяну простынь пальцами. Я чувствую шлепок, Эрик впивается пальцами в мою поясницу, подтягивая вверх, я упираюсь ладонями, мои руки немного дрожат, он давит на позвоночник и я выгибаю спину. Уже не церемонится, резко входит, ударяясь о мои ягодицы, и еще раз бьет по ним ладонью. Кожа слегка жжет, я сильнее впиваюсь пальцами в кровать, чтобы не упасть. Эрик толкает меня вперед, наваливаясь сверху. Он так возвышается надо мной, что я слабыми попытками пытаюсь скинуть его с себя. Я слышу шумное дыхание сбоку, как жар обдает кожу, и поворачиваю голову, получая поцелуй в уголок губы. Его член распирает изнутри, с ожесточением трясь о нежную ткань, и толкает еще несколько раз, вызывая слабую ответную реакцию где-то глубоко внутри меня, и разжимает пальцы. Я снова падаю на кровать, коротко и облегченно вздыхая, мое сердце гулко колотится внутри и я отползаю в сторону, ложась на бок. Эрик валится рядом, кровать сильно проседает под его весом, и разводит руки в стороны, задевая пальцами мою спину. Он лежит так пару минут, я слышу его тяжелое дыхание, снова проседает кровать, а внутри что-то клокочет и замирает. Мужчина встает, его босые ноги шлепают по полу, наверное, он ищет свои шорты. Эрик возвращается, ложится в кровать, подбирая с пола упавшее одеяло, и подвигается ближе, прижимаясь ко мне. Его рука ложится чуть ниже груди и мне становится немного труднее дышать. А внутри так гадко, так противно от самой себя, что хочется вырвать все это, как бывает с испорченной едой. Но не выходит, этот ком просто стоит в моем горле. Я смотрю вдаль, медленно сглатывая всхлип так, чтобы Эрик ничего не заметил. Прислушиваюсь: он уже спит, тихо сопя мне в волосы. И все навязчиво бьется такое знакомое, уже почти родное чувство страха. А что, если он узнает? Если Четыре расскажет? Если Эрик что-то почувствует? И так много этих "если", что голову хочется сжать руками и сдавить виски так сильно, чтобы пробить череп. Я настолько запуталась во всем, в той огромной любви, что я некогда испытывала к Эрику. В той девочке, которая была столь своенравна и язвительна, что многие пытались обходить ее стороной. Сильная, смелая, свободная. Ее нет сейчас. Где я потеряла эту девочку из прошлого? Когда она успела убежать от меня? Некоторые люди курят, другие пьют, остальные влюбляются. Каждый убивает себя разным путем.