Oxygen

Эрик Когда находишься в кабинете Макса, забываешь, что ты в Бесстрашии. Сначала просто стоишь и оглядываешься по сторонам, даже ловишь себя на мысли, что нужно протереть глаза. После оборачиваешься и видишь остальных Бесстрашных, которые со своим разнообразием пирсингов и татуировок выглядят дико и неправильно. Здесь кристально чистые окна во всю стену, через которые солнечный свет заливает комнату. Большой стол из дерева и стул рядом с ним. А сзади шкафы с рядами книг: некоторые из них новые, с идеальными глянцевыми обложками - такие выпускают Эрудиты, но есть и старые, настолько ветхие, что, кажется, вот-вот и они рассыпятся в ладонях. На полу ковер, цвет которого время от времени вводил меня в заблуждение. Иногда я приходил на собрания и тупо стоял, рассматривая его. Однажды, не выдержав, присел на колено и провел пальцами по длинному ворсу, он был настолько глубокого темно-синего цвета, что его действительно было легко перепутать с черным. Синий ковер в черной фракции - это не могло не удивить! Мне было плевать на Макса, на его связи с Эрудицией, на его отношения с Джаннин, но это так настораживало, заставляло задуматься о том, находится ли наша собственная фракция в той безопасности, на которую мы рассчитываем? Нет ли у нас шанса оказаться под каблуком Меттьюс, распластанными и раздавленными, уже совсем не Бесстрашными, а кем-то вроде изгоев, которыми она повелевает. В этой комнате уютно; было видно, что к этому приложила руку женщина, но я был уверен, что жена Макса не имеет к этому никакого отношения. Здесь все напоминало об Эрудиции, кричало о ней, пахло, как фракция синих. Здесь чувствовалась Джаннин, ее, может, и не было рядом, но казалось, что силуэт фигуры этой женщины всегда стоит чуть позади Макса. Но когда сегодня я вошел в кабинет, уловив слабый запах духов, резко вскинул голову вверх. Джаннин была здесь, собственной персоной восседая на кресле в синем платье, со скрещенными ногами. Она сидела в кресле нашего лидера, пока тот сиротливо стоял по правую руку от нее. Если бы я не знал, кто есть кто, то решил бы, что главная в Бесстрашии - женщина с белыми волосами, что лежат на ее плечах. Она вела себя свободно, раскованно, так не ведет себя ни один человек в Чикаго. Бесстрашных если не боятся, то опасаются практически все. Если какой-нибудь Искренний, Дружелюбный или, тем более, Отреченный натыкался на улицах на стайку Бесстрашных, то всегда пытался отойти в сторону, смешавшись с толпой, а иногда вдавливался в стену, наверное, пытаясь превратиться в тень. Бесстрашных избегали – это факт. Я долго не мог понять, что Джаннин предложила нашему лидеру, что тот так легко продал родную фракцию. Я думал об этом несколько дней или даже неделю. И вот, во время завтрака, в моей голове заиграла победная музыка. Я засмеялся, прыснув в кулак, помешивая в своей тарелке кашу. Я понял, что Эрудитка пообещала Максу. Джаннин Меттьюс предложила ему себя. Так все легко, и этим обычно решалось многое. У женщин было то, что позволяло им управлять сильными мужчинами, как детьми. Заставлять их делать то, что и в голову прийти не может. Лета тоже так делала, правда, девушке редко удавалось добиться желаемого, но это происходило, и смешно отрицать очевидное. Еще до того, как войти в этот кабинет, я знал, зачем нас здесь собрали. Я знал это даже до того, как молодой Бесстрашный парнишка, что робко, отрывисто постучал в мою дверь, сказал, что Макс ждет у себя. Я шел по коридору, сильно размахивая руками, подобно солдатам, о которых читал в старых книгах в Эрудиции. Меня звали на войну. На войну против Отречения, на войну против Дивергентов. Я ненавидел чертовых Дивергентов, тех, у кого были какие-то привилегии и превосходство. Я думал, что Итон был Дивергентом, из-за количества его страхов. Четыре. Всего четыре. До сих пор помню, как сияющий Лидер ввел мальчишку в столовую, держа его буквально под ручку, чуть не выпрыгивая из обуви, и радостно сообщил всем, что у нашего милого Тобиаса, которого до этого времени никто и никак не называл, всего четыре страха. Четыре страха у долбаного Четыре! И без того безупречный Стифф стал всеобщим любимцем, нашим прекрасным Тобиасом, которого все так сильно обожали. У меня было пять страхов, всего на один больше, но это тут же опускало меня на некое дно, где покоились все остальные переходники, что стояли с высоко поднятыми к верху головами и, раскрыв рты, взирали на великого Четыре. Я растерянно смотрел по сторонам, на лица остальных мужчин и редких женщин, понимая, что Макс с Меттьюс собрали здесь… шавок. И я был среди них. Высокий Энджой с пастью волка на шее, который, казалось, вот-вот ее разорвет, был верным псом, что вынюхивал все грязные тайны своих друзей и доносил на них лидеру. Геката, с которой не трахался только ленивый, считая ее обычной шлюшкой, но все было немного по-другому, на руку этой женщине. Улыбчивый Вайгар тоже был тут. Этот мужчина тенью скользил по подземельям Бесстрашия, прислушиваясь ко всему, зная обо всем, и просто тихо, без единого слуха убивал человека, что чем-то мог навредить фракции. Он даже давно перестал советоваться с Максом по этому поводу, он убивал тех, кто, по его мнению, нес опасность. Я давно не был уверен, что его домыслы правдивы, мне казалось, от руки Вайгара гибли те, кто несли вред ему самому. А еще тут была малышка Лолита, которая вряд ли должна была бы возглавлять какой-то из отрядов, но просто обязана присутствовать здесь. Этой девочке было восемь или девять лет она была похожа на ангела в своих пепельных платьицах и с огромными невероятно лиловыми глазами. Кто бы мог подумать что-то плохое об этой малышке? Лолита с ее тонким девичьим голоском была незаменимым солдатом Макса. Одной из лучших даже. Но я ведь не был доносчиком Макса, или же так считал только я? - Ближе к делу. - Джаннин резко встала с кресла, стряхнув невидимые пылинки с юбки, и улыбнулась. Такой доброй улыбкой, какую обычно дарит мать, словно говоря, что все хорошо, вы под защитой. С такой улыбкой не ведут на войну, не обрекают на смерть. Но у Джаннин на все было свое мнение: она могла есть мороженное, пока за толстым стеклом пытали пленника, могла громко смеяться, в то время как в соседней комнате убивали ее же человека. Меттьюс странная женщина, сильная даже, но при мысли о ней пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а зубы больно давят друг на друга. Когда думаешь о единственном лидере Эрудиции, хочется убивать, только вот не под ее знаменами. – Вы все здесь - лучшие воины, - о, эти трагические нотки в ее голосе. Половина, что стоит здесь - глупые дети, которые убивать могут, только пока второй держит тело. Таких легче переманить на свою сторону: помаши перед ними пряником и эти детки тут же возомнят себя героями, великими вершителями, стоящими на пороге чего-то нового и грандиозного. Я вижу, как Макс не сводит с меня глаз: он считает меня ненадежным в некой степени, я могу не согласиться играть по их правилам. Эрик нужен вам, верно? – лучшие в Бесстрашии. Мы с вашим лидером считаем, что Отреченные давно перестали быть объективными политиками, справедливыми и бескорыстными, как диктуют постулаты их фракции. – Бесстрашные хором вторят ей и тут же в разнобой начинают разговаривать. Джаннин тупит взгляд, нервно смотрит по сторонам, потом на Макса, пока тот с силой не бьет кулаком по столу, так, что пол под ногами содрогается от легкой ряби. – Помогите же нам свергнуть их! Поведите в бой отряды, станьте примером для ваших друзей! – Я смотрю на их решительные взгляды, высоко поднятые подбородки. Глупые. Я не слышу ее лживых слов, в моей голове горит: «Помогите же мне победить! Поведите на смерть отряды, помогите умереть своим друзьям!» - Подумайте об этом, - тихо говорит Макс. Его голос змейкой заползает в голову, я смотрю на него и с усмешкой качаю головой. У нас нет выбора, сейчас, здесь, нам не сделали предложения, нас поставили перед фактом. А те, кто будут против… умрут? Вряд ли. Как-то же они собираются заставить остальных идти на эту войну. Да и кто будет против? Молодые ребята, что всю свою короткую жизнь ждали чего-то стоящего? Те, кто уверены, что они бессмертны, ведь оружие не может сделать им ничего плохого. Это для них всего лишь игрушка. В Бесстрашии странные игрушки. В Бесстрашии странные дети. Внутри что-то кольнуло и сначала я не придал этому значения, но когда эти актеры, что так прекрасно отыграли свои роли, закончили выступление, забыв разве что поклониться, я понял: здесь не было Леты. Глупо было ее недооценивать, Лета была прекрасным солдатом, прекрасным убийцей. Она не боялась, она не брезговала, она не отступала. Почему Макс не позвал ее? Я даже помялся на одном месте дольше остальных, пока те покидали комнату, думая, что лидер окликнет меня и попросит самого рассказать обо всем девушке. Однако Макс лишь вопросительно кивнул головой, спрашивая, что мне еще нужно, и я развернулся к двери. Мы все вышли со своими мыслями. Кто-то был готов тут же бросить все и бежать в бой, им не терпелось убивать, видеть кровь, чувствовать запах и вкус смерти. У них горели глаза такой злостью и ядом, что даже мне становилось не по себе. Я знал некоторых из этих ребят, у них были полные семьи, братья и сестры, что остались в Бесстрашии, так что заставляет их быть монстрами? Так жаждать этого? Это мне было все равно уже очень давно. Одной смертью больше, одной меньше, это ведь ничего не меняет. Но в голове стояли мысли о Лете, это было странным, тревожило меня и оставляло неприятный осадок где-то внутри. Войны было не избежать, я уже слышал, как она тихо скреблась в наши двери. Пускай мы не выбирали ее, пускай мы не хотели этой войны, но она, как опытная развратница, хотела затащить к себе в постель, как можно больше напуская на глаза пелену. И я был готов попасться в ее сети, но я не хотел, чтобы в этих сетях запуталась Лета. Я медленно шел по коридору, смотря перед собой, натыкаясь на прохожих, что тут же начинали сыпать извинениями. Сегодня выходной день для многих в Бесстрашии, и повсюду стояли стаи ребят, что называли друг друга друзьями. Я не верил в дружбу. У меня самого друзей никогда не было, они мне не нужны. Была, правда, Лета, которой я позволял знать немного больше, чем остальным, но она и несильно рвалась быть мне близким человеком, что всегда готов поддержать. Я знал, что это лишнее. Дружба и все эти друзья – это то, что портит и отравляет нашу жизнь. Делает ее только сложнее, а то, что мешает, нужно выбрасывать. Вот, как это обычно случается: ты доверяешь людям, а они уничтожают тебя. Мои родители тоже считали друзьями многих людей. Людей, что предали их и легко растоптали это понятие, смешав его с грязью. Вы скажете, что дружба - это так важно, что без этого было бы сложнее жить. Но где теперь все мои родные? Им уже давно все равно, кто и как с ними поступил. Когда лежишь под футами земли, редко задумываешься о чем-то, что кажется несправедливым. Успей уничтожить то, что уничтожает тебя. Я хлопнул ладонью по карману, нащупывая пачку сигарет. Мне срочно нужно было покурить, просто жизненно необходимо. Иногда я ловлю себя на мысли, что мне действительно становится легче просто от того, что я ощущаю едкие смолы внутри себя. Тогда я позволяю им завладеть мной и пытаюсь обо всем забыть. Это редко венчается успехом, но привычки остаются и каждый раз, снова и снова, я ищу сигареты, зная, что этот эффект эйфории чересчур обманчив. Я, по всей видимости, вообще люблю себя обманывать. Знал, что курение мне не поможет разобраться в проблемах, но каждый раз упорно делал глубокую затяжку. Знал, что алкоголь не облегчит жжение внутри, но опрокидывал его в себя, лишь помогая этому огню спалить меня окончательно. Я думал, что Макс доверяет мне, что считает важным человеком в этой фракции, а на деле оказалось, что я был никем большим, чем любая из его шавок, которой он мог приказать встать на колени и полаять, просто, если ему так захотелось. Мы все обманываем себя, а врать самому себе – это так низко. Я выдохнул дым в надежде избавиться от демонов, которые плясали в моей голове. Эти ребятки были со мной на протяжении всей жизни. Время от времени я пытался их утопить, но была проблема: мои демоны научились плавать. Внутри словно пронесся ураган, все мысли были разобраны на кусочки, и я никак не мог довести ни одну из них до логического конца. Я оперся локтем о широкий парапет и положил подбородок на кулак. Я наслаждался одиночеством, сейчас оно было мне так необходимо, наверное, так же, как и этот дым. И ядовитые смолы раздирали легкие изнутри, царапали горло, будто пытались вырваться наружу. Кашель застревал где-то глубоко внутри, его не было: затяжной и сиплый, он душит тебя только в самом начале, лишь первые несколько дней, словно пытаясь вернуть здравый смысл на место. Небо жалобно ныло от раскатов грома, молнии разрезали ни в чем неповинные облака, разрывая их пополам. Сумерки, что уже начали опускаться на землю, были незаметны в ярком свечении, превращающем вечерний полумрак в раннее утро, которого слегка коснулись лучи солнца. Через плотно сжатые веки я все равно ощущал вспышки и слышал мерный стук капель о бетон. В Чикаго редко бывает дождь. Этот город так требует влаги, хотя бы пару глотков жизни: все эти редкие растения, полувысохшие озера, полуживые люди. Моя футболка мерно становилась мокрой, я поднял голову высоко вверх, давая воде разбиваться о кожу и скатываться вниз, на мгновение задерживаясь на подбородке. Это можно было бы принять за слезы, за крупные соленые капли боли, что рвутся глубоко изнутри, может, даже из самой души. Это можно было бы принять за слезы, если бы эта душа была, или если бы это было не это место, не это время, если бы это был не я. Я любил дождь. В нем есть что-то свободное. В детстве мне нравилось выходить на улицу после дождя, буквально через несколько минут после того, как последние дождинки барабанной дробью умирали, растекаясь по бездушному асфальту, которому было все равно на маленьких, стремительно летящих вниз самоубийц. И я ступал так аккуратно, бережно, задерживая дыхание, чтобы этот запах остался внутри меня. Я ходил мимо стеклянных домов Эрудитов, наблюдая, как вода стекает дорожками, как капельки пытаются догнать друг друга, как будто устраивая шуточные потасовки. В детстве было легко мечтать, когда мысли были так чисты, когда в них можно было вписать, что угодно. Я подходил к лужам, где вода лишь легкой рябью напоминала о том, что это не зеркало, заглядывал в них и с силой ступал ногой на отражение мальчика, что смотрел мне в ответ. Со своими черными безжизненными глазами, с тонкими жесткими губами, широким разворотом плеч… Почему же я уже тогда ненавидел этого парня? Почему я ненавидел то, с чем мне придется жить всю жизнь?