Oxygen

Эрик У меня было много женщин. Всегда. Я даже не смог бы вспомнить их всех, не то что имена, даже лица. Они давно сплелись в одно бесформенное воспоминание, размазанные очертания, в податливые тела, в шумное дыхание и влагу. Я использовал женщин, я пользовался женщинами, я хотел их, но никогда не любил. Любовь казалась для меня чем-то сродни болезни, такой заразной и молниеносной, что за считанные дни поражает твое тело и добирается до головы, проникая в мозг. Я сторонился этого, не хотел, чтобы какая-то девушка, насколько бы хорошенькой она не была, завладела мной и подчинила себе. И так было долго, это длилось годы и меня все устраивало. Каждое утро из моей комнаты выходили новые; были, правда, и такие, что оставались рядом на пару дней, иногда даже на неделю. Самые красивые, с самой точеной фигурой, самые желанные во фракции. Когда кто-то обсуждал мои похождения, то непременно мог добавить приставку «самые». Женщина любого лидера в Бесстрашии, даже самого значимого и сильного, была моей, по своему желанию, по собственным потребностям. Все они искали встречи со мной, хотели близости. Я никогда не думал, кто именно будет сегодня в моей постели: они сами устраивали отбор и лучшая стонала ночью в комнате, будя соседей. Все было так, пока однажды на крыше в промозглый и серый, такой обыденный для Чикаго день я не встретил Лету. Нет, я не влюбился в эту девочку с сигаретой в дрожащих пальцах. Это было бы смешно и точно не по мне. Я просто захотел почувствовать ее на себе, себя в ней. Все просто. Мне нужно было еще одно тело, несколько часов ее криков, глубоких царапин от ногтей на коже. Мне просто нужна была женщина, которую я захотел. Ведь так обычно и происходило. Это переросло в навязчивую идею, когда она мне отказала. Она. Мне. Отказала. Так не бывает, и я чувствовал даже некое унижение, словно меня втоптали в грязь. То, с каким пренебрежением Лета ответила мне, как звучал ее голос, когда она говорила, что не гуляет с мужчинами, что ей это не нужно. Не нужно, как же. Каждый день по коридорам подземелий за ней толпами бегали Бесстрашные, те, кто были еще совсем юны, и взрослые мужчины. Черт, даже Макс смотрел на нее совсем не с отцовской заботой. Он, конечно, никогда бы и пальцем не тронул молодую девочку, но то желание, что мелькало в его глазах, не было запрещено, никто не мог воспрепятствовать ему это делать. Потом я узнал, что за всей этой напыщенной, наигранной уверенностью скрывался страх. Обычный человеческий страх: боязнь юной девушки потерять что-то важное, потерять себя. И пальцы ее дрожали вовсе не от холода, и голос был приглушен совсем не из-за пренебрежения. Она думала, что я, как и любой другой мужчина в Бесстрашии, просто хочу поиметь ее тело, просто жить с осознанием того, что такая красотка была моей на несколько часов; она думала, что я просто хочу переспать с ней, выставив с утра за дверь, а я не мог переубедить в обратном. Ведь так оно и было. Это меня задело. Еще бы. В Бесстрашии не было ни одной женщины, что могла мне отказать. Малолетние неофитки смотрели с раскрытыми ртами, следили за движениями, прикрывали глаза, когда слышали голос. Сначала я чувствовал некое самодовольство, мог снять футболку под их приглушенный визг, заниматься в зале, когда там проходила тренировка новобранцев. Но это надоело мне за месяц. После я уже не сомневался в том, как влияю на женщин, какое я произвожу на них впечатление. На всех без исключения. И это стало бесить. Выводило из себя и тут… девочка, обычная, разве что чересчур красива даже для Бесстрашных. С такими идеальными чертами лица, мягкими и женственными, но в тоже время волевыми, как у солдат. Я, когда увидел ее еще в самый первый раз, уже понимал, что у девчонки большое будущее. Ее костяшки были разбиты до крови, значит, она тренируется; предплечья и ноги в ссадинах и порезах, значит, в занятиях есть практика, причем с соперниками, что явно сильнее и старше. Это вызывало уважение даже у меня. Я наблюдал за ней, аккуратно, так, как никто не умел. Был тенью, легким отголоском. Иногда Лета оборачивалась, словно чувствуя мой взгляд на себе, и, неловко ведя плечами, продолжала заниматься делом, от которого оторвалась, еле заметно начиная тяжело дышать. Ее тело вздрагивало сильнее, чем обычно, и это вряд ли было заметно прохожему, но я понимал, она ощущает себя загнанным зверьком. Девушка, что воображала из себя хищника, оказалась не смелее полевой мышки. А потом я увидел Лету с Четыре; опять этот чертов Четыре вклинивался в мою жизнь и мешал. Я даже не замечал раньше, как часто они появляются вместе: в столовой, в коридорах, на улице, когда в Бесстрашии устраивают какие-то праздники. А теперь, куда бы я не посмотрел, Четыре и Лета были вместе, смеялись так, что хотелось заткнуть уши ладонями, улыбались друг другу, как влюбленные голубки. В моем идеальном мирке начало что-то рушиться; раз, и что-то пошло не так, совсем не по сценарию. Это удивило, стало чем-то новым и необыденным. Даже были моменты, когда я, впадая в ступор, тупо смотрел прямо и спрашивал себя: "Как? Как такое может быть?" Мы с этим Стиффом были переходниками в один год, а значит, так они сблизились совсем за короткое время. Были ли они парой? Мне все равно, я просто хотел эту девочку. А девочка даже не смотрела в мою сторону. Лета улыбалась приветливо, даже по-царски, словно я был одним из толпы ее обожателей, которым она соизволила кивнуть в знак приветствия или помахать рукой. Смеялась в ответ на шутки, когда мы оказывались в одной компании в каком-нибудь баре, отвечала на вопросы всегда коротко и сдержанно. Давала понять, что не хочет продолжения разговора. Она всегда косилась на Четыре, как глупая овца, что не может принять решения без своего пастыря. Я только делал шаг в ее направлении, а ее взгляд тут же начинал метаться по сторонам в поисках Отреченного. Она зависела от него, нуждалась. Я чувствовал… не страх, нет, опасение. Это была очень умная Бесстрашная; несмотря ни на что, Лета знала свое место. Удивительно, как в одной женщине может быть столько всего. Остальные красавицы из этой фракции были для меня дешевыми игрушками, не более, а к Лете так относиться было просто невозможно. Она явно не была дешевкой, ведь я уже успел заплатить большую цену. На самом деле я думал, что мое резкое увлечение Летой закончится, как только эта девочка окажется подо мной в одну из ночей. Как только мой член прильнет к ее идеально очерченным губам и смазка на них будет бесстыдно поблескивать в слабом свете лампы. Но Лета, в своих кукольных платьицах, которые были полностью расшиты рюшами и кружевами, на высоких каблуках, была той, кого принято называть "леди". В Эрудиции я видел множество таких женщин, в широкополых шляпах, с перчатками до локтей, все они были удивительно красивы, воспитаны и умны. Словно где-то стоял завод, что штамповал подобных красоток, одинаково совершенных снаружи и прогнивших до пустоты внутри. В Бесстрашии Лета была единственной в своем роде, словно жена какого-то высокопоставленного правителя, с безупречной укладкой, прекрасно сделанным макияжем, в дорогой одежде. Утром, днем, глубокой ночью – Лета всегда была идеальной. Сначала я и принял ее за шлюшку, такую дорогую, желанную вещь, которой по очереди играли лидеры, перебрасывая из рук в руки. Просто у меня в голове не укладывалось, откуда у обычной девочки могут быть деньги на такие дорогие вещи, когда один запах ее парфюма давал понять, что на пару капель из подобного флакона мне придется работать месяц. К тому же, где бы мы ни были, она никогда не платила за себя: то Четыре рассчитывался за счет, то какой-нибудь из ее многочисленных почитателей. Я просто до одури хотел эту женщину, не понимая, чем хуже тех, с кем она привыкла спать. Я не мог назвать имен, я не видел ее ни с одним мужчиной, но все же, как пустоголовый баран, верил сплетням и был уверен, что Лету поимел уже каждый второй эфеб во фракции. Девочка оказалась не проста. Это так сильно подогревало мой интерес, что через время при одном только звуке ее голоса сознание мутнело, словно я обкурился травой, а член дергался в штанах, не понимая, почему же я медлю. Я уже подумывал о том, чтобы затащить ее в пустую комнату, сделать то, что не давало покоя последние пару месяцев и кинуть, как использованную, никчемную вещь, но тут, неожиданно даже для меня, Лета ответила чем-то, что походило на взаимность. Я стоял в коридоре и разговаривал с неофитом, когда Лета со своей очаровательной улыбкой подошла сзади, легонько коснувшись пальчиками моего плеча, а челюсть бывшего Искреннего парня чуть приоткрылась от восхищения. Я обернулся, посмотрев на нее зло: просто не хотел, чтобы переходники видели меня в замешательстве, но встретил в глазах Бесстрашной смех, а бровь, на которой была все еще покрытая свежей корочкой татуировка, взметнулась вверх. Девушка потупила взгляд, рассматривая то ли свою, то ли мою обувь, вновь подняла глаза и легко, еле заметно и чуть ощутимо прикоснулась к моей руке. - Эрик, - я даже зажмурился, - если твое предложение все еще в силе, мы могли бы увидеться вечером, – сказала и пошла прочь, испуганно ломая пальцы, переплетая их в замок и тут же нервно разрывая, боясь оглянуться назад. И в этом было столько противоречивого, столько странного, такого по-наивному детского и сложного. Это было сложное для нее решение. Как бы твердо не звучал голос, как бы уверенно не выглядело лицо, внутри сердце колотилось с такой силой, что, казалось, не выдержит и остановится до отведенного для него времени. Она поверила мне, ответив согласием на предложение. Предложение, что я сделал полгода назад. И вот я уже ощущал, как, трахнув ее, забуду, поставлю галочку напротив имени и буду жить, как и раньше; я шел на встречу, смакуя вкус победы, осознавая, что и тут оказался лучшим. Но Лета все расставила по своим местам легкими взмахами ресниц, чуть приоткрытыми чувственными губами, которые мне не терпелось попробовать, которые были необходимы мне здесь и сейчас, но я понимал: одно неверное движение, и эта девочка уже никогда не даст мне второй шанс. Она долго смотрела на меня, слушала внимательно и с таким интересом, что становилось неловко: неужели кому-то это может быть интересно? А ей было, было интересно любое слово, что вырывалось из моего рта. Я говорил о боях, она с восторгом кивала, как будто не занималась тем же; принимала меня за дурачка, что не замечает на ее коленках гематом и порезов. Лета отказалась пить алкоголь, мол, не употребляет его вообще; я так и замер с бутылкой в руке, пока пробка из-под шампанского с громким выстрелом не скрылась в темноте, а игристая жидкость потекла по моим пальцем. Я изогнул бровь, поджал губы, но ничего не сказал. Мне нечего было ей сказать. Лета засмеялась, прикрыв ладошкой губы, и стала расправлять складки на своем платье. Она не дала мне ни в эту ночь, ни в десятки других. Похоже, ждала, когда я начну кидаться как умалишенный на все, что движется, когда из моего рта начнет капать слюна, а глаза будут красными от лопнувших капилляров. Только вот тут Лета и ошиблась, просчиталась, как несмышленая ученица: пусть я и хотел ее, пусть я и проводил с ней вечера, целуя губы и позволяя обжигать холодными пальцами оголенные участки кожи, но ночью, когда она с чувством выполненного долга уходила в свой дом, в мой же приходили другие женщины, пускай не такие красивые и желанные, зато опытные и податливые. Их не нужно было долго уговаривать, они сами раздевались, им не нужно было что-то доказывать, все они были готовы доказать сами. Хотя, наверное, я не мог назвать наши встречи с Летой свиданиями, это было бы чересчур громкое заявление. Я таскал ее с собой везде, в первую очередь для того, чтобы сказать: «Да, эта женщина принадлежит мне!» Вот и все, Лета заблуждалась относительно своей значимости в моей жизни. Девочка была настолько уверена, что от нее без ума каждый человек в этой фракции, все мужчины без исключения, до женщин же ей не было дела. Так вроде и выходило: каждый смотрел вслед ее телу с восхищением, с завистью, с презрением. Однако Лета заигралась, и скоро я это понял. Поняла это и она, так как следующая моя попытка уложить девчонку в постель оказалась успешной. Это было так неожиданно, что я и сам растерялся, забылся на пару мгновений, чем повеселил ее. А потом пришел мой черед смеяться. В глазах такой уверенной всегда девушки горел настолько явный страх, что я чувствовал себя монстром, который насилует маленького ребенка. Она то и дело тонко всхлипывала, сильно хватаясь за мои плечи, вонзая в кожу острые ногти; пыталась свести ноги вместе, дабы я не смог до нее добраться, и тут же расслабляла, что давалось ей с очень большим трудом. Я был у нее первым мужчиной, первым во всем, и Лета в своем невинном очаровании выглядела так достойно, что я дышал этим, наслаждался. Но мне хотелось унизить эту девочку, что искрилась от чувства собственной самовлюбленности, что смотрела на меня, как на очередного барана из стада, которому было позволено немного больше, чем остальным. Лета пыталась быть со мной вежливой. Она смущалась, сильно заливаясь краской, если я говорил что-то похабное. Даже пыталась поддержать в ситуации с Четыре, зная, что я ненавижу этого подонка, но все это казалось таким наигранным и ненастоящим, что я диву давался, как повелся на эту красивую обертку. И вот, закончив, я упал на спину, тяжело дыша, и достал сигарету. Стоило признать, это было очень хорошо, так, как ни с кем. Лета не делала ничего, что и стоило ожидать от женщины, которая только-только потеряла девственность, но это тело было настолько красиво и желанно, так молодо и недоступно, что я смотрел с восхищением и боялся моргнуть, думая, что она растворится в темноте. Спустя время, когда от моей сигареты остался жалкий окурок, я стал копаться внутри себя, с неким остервенением искать чувство удовлетворенности, какой-то внутренней гордости, победы, но… этого не было. Я повернулся, чтобы посмотреть на Лету, которая была настолько красива, даже сейчас, с капельками пота на лбу, сбитым, частым дыханием, она ладошками прикрывала грудь, а ее тело еще не было так сильно покрыто татуировками. Пару мгновений она смотрела мне прямо в глаза, а после поднялась на локтях и, ухмыльнувшись, встала с кровати. От смущенной девочки не осталось и следа, будто кто-то стер ее ластиком, решив заменить на что-то более интересное. Она повела лопатками, тряхнув копной волос, и нагая, босыми ногами, которые оставляли на холодном полу слабые отпечатки, пошла в ванную комнату. Я удивленно смотрел ей вслед, пока Лета не обернулась, словно забыв о чем-то, подняла вверх указательный палец и тонко, до абсурда наивно, произнесла: - Знаешь, я бы поставила тебе семь баллов из десяти. - Был ли я поражен? Нет. Я был впечатлен. Впечатлен от такой наглости, от такого откровенного пренебрежения. Я бы выставил эту сучку за дверь, но только не теперь. Я слышал, как шумела вода в душе, как она пытается сделать ее сильнее, чтобы капли били громче, но ничего не выходило. Вот и второй раз, когда великолепная Лета просчиталась. Я мог побиться об заклад, что она закрыла руками лицо и сползла по стене вниз, плачет, до боли кусая губы, пытаясь заглушить свои всхлипы, пряча их где-то глубоко. Просто вода стала шуметь по-другому, я всегда был наблюдателен, чтобы такое ускользнуло от меня. Когда человек стоит под обжигающими струями воды, они бьют, глухо разбиваясь о тело на миллионы подобных капель, а сейчас я слышал, как жидкость звонко тарабанит об кафель, что могло значить только одно: Лета жалела, что так быстро сдалась; жалела, наверное, о том, что я не тот мужчина, что я не достоин. Она плакала о том, чего уже не вернуть; плакала, что, поддавшись моменту, сделала то, чего так сторонилась, с тем, кого не хотела подпускать так близко. Кого она хотела видеть на моем месте? Пустоголового Четыре? Он ее идеальный мужчина? А еще глупая девочка забыла закрыть дверь, и я тихо вошел, чтобы убедиться в своих подозрениях. Она была так увлечена своими соплями, что не заметила меня, поднимала голову, смотря куда-то вверх, а ее губы беззвучно шевелились. И тогда, видя эту ее потерянность и разбитость, я решил, что это должно стать лучшей победой в моей жизни. Не одна ночь с ней, нет, такие жалкие трофеи мне не нужны. Главный приз – вся ее жизнь. Вся ее жалкая жизнь, которую я обязан превратить в ад.