Без судьбы

      — Послушай, я прошу прощения, ладно? — она сделала еще одну попытку. — Я не хотела тебя оскорбить.       Оскорбить? Джулия, идущая впереди, позволила себе усмехнуться. Эти люди — такие люди. Вот уже десять минут они идут по оживленной московской улице, и все десять Татьяна пытается что-то объяснять ей в спину. Глупо. Наивно.       Где же это место? Вывески нет, но она точно помнит, что это где-то здесь. Буквально несколько метров.       Она остановилась у неприметной двери, и Татьяна, конечно, налетела на нее сзади. Отпрянула, спасибо хоть снова извиняться не стала. Джулия толкнула дверь и вошла внутрь, не заботясь, последует ли за ней ее спутница.       — Кого я вижу!       Адам выскочил из-за стойки бара будто черт из табакерки. Обнялись. Джулия с удовольствием вдохнула его сильный мужской запах.       — Все потом, — сказала в ответ на его вопросительный взгляд. — Дай нам кофе и что-нибудь успокаивающее для девочки.       Он кивнул и вернулся за стойку, а Джулия с удовлетворением отметила, как дернулось «девочкино» лицо. Ничего, милая. Это только начало.       Прошла вглубь бара, лавируя между тесно наставленных дубовых столов и стульев. Отдернула занавеску и присела в кресло. Здесь всегда было тихо и уютно: один кабинет на весь бар, Адам лично придумывал дизайн — заказывал в Лондоне тяжеловесные книжные полки, искал огромные удобные кресла и руководил укладкой наборного паркета. Только вот маленькая люстра, состоящая из тысяч камней грубой огранки, была идеей Джулии и ее же подарком к открытию.       — Так и будешь стоять? — она покосилась на застывшую в проходе Татьяну. — Садись, я не кусаюсь.       — Не уверена.       Она все-таки сделала несколько шагов и опустилась во второе кресло. Теперь их разделял только антикварный шахматный столик с фигурами в виде старинных воинов.       Конь — всадник, пешка — копейщик, ладья — наездник на огромной собаке, королева… Королева?       — Как ты думаешь, если на лыжную трассу одновременно выйдут очень талантливый новичок и куда менее талантливый опытный лыжник — кто одержит верх?       Татьяна изумленно посмотрела на нее.       — Это ты… к чему?       — Это я к тому, что не нужно лезть на черную трассу, едва научившись вставлять ноги в крепления, — терпеливо объяснила Джулия. — Можно и ногу сломать. Или что похуже.       — С чего ты взяла, что я настолько неопытна? — Татьяна смотрела на нее исподлобья, глаза были злыми, а взгляд растерянным. — Я ошиблась, признаю. Видимо, жертва была недостаточной.       Джулия засмеялась.       — Жертва? Я тебя умоляю. Ты действительно думаешь, что Бездне есть дело до твоих маленьких глупых жертв? Твоя магия — даже не вспышка, она всего лишь тень от электрона, одного из многих миллиардов. Кто научил тебя, что за эту глупость нужно платить?       Занавеска колыхнулась, пропуская Адама, несущего поднос. Татьяна молчала, пока он расставлял на столике серебристый кофейник, прозрачный чайник с плавающими лепестками, чашки. Улыбнулся Джулии и ушел, вернув занавеску на место.       — Мы учились у разных людей, — сказала Татьяна, едва ткань перестала колыхаться. — Но это не значит, что твой подход правильный, а мой — нет. Это только значит, что мы видим мир по-разному.       Джулия покачала головой и провела пальцем по серебристому боку кофейника, оставляя на нем влажную дорожку.       — Ты говоришь об отражениях, — сказала она медленно. — Их мы и правда видим по-разному. А я говорю об истине, которая не нуждается в толкованиях. Ты можешь перевирать ее сколько твоей душе угодно, но она останется неизменной.       Татьяна молчала. На ее щеках проступил легкий румянец, делая лицо совсем детским и придавая ему оттенок невинности. Все-таки светлая? Да нет, не получается.       Кофе ударился о дно белой чашки и расплылся темным потоком. Джулия держала ручку кофейника так, чтобы продлить эти мгновения. Она кожей ощущала удовольствие, скользящее между кончиками ее пальцев и горячей жидкостью внутри холодного фарфора.       — Я могу выпить это, и на дне останется гуща, — сказала она тихо. — На ней можно гадать, ища образы и ответы, а можно вылить ее в раковину и заварить свежий кофе. Понимаешь?       Татьяна как зачарованная следила за ее движениями. Она тяжело дышала — грудь под черной блузкой шевелилась при каждом вдохе. Губы сложились в узкую полоску, глаза загорелись — ярко-ярко.       — Не понимаешь, — кивнула Джулия, делая глоток. — Я говорю о том, что есть что-то, что неизменно. И только люди наделяют это смыслом. Теперь понимаешь?       Она смотрела в зеленые глаза, ища в них ответ. Пусто. Никакой реакции, кроме интереса и легкого изумления. Странно. Светлая уже сказала бы, что в этом смысле и заключается жизнь, а темная грохнула бы чашку об пол и предложила бы погадать на осколках.       — Я могу сказать тебе, что, когда я допью этот кофе, кто-то умрет, — Джулия говорила, по-прежнему пристально вглядываясь в зеленые глаза. — Самое забавное, что это будет правдой, потому что каждую секунду в мире кто-то умирает. Но ты можешь наделить это смыслом и выбить чашку из моих рук. Хочешь?       Она немного наклонилась вперед и, обхватив губами холодный фарфор, сделала еще один глоток. Ну, давай же! Раскрывайся. Реагируй.       Реакция была неожиданной и странной. Вместо того, чтобы попытаться отобрать чашку, или просто усмехнуться, или что-то сказать, Татьяна протянула руку, обхватила пальцами ручку чайника и поднесла его к чашке Джулии.       — А если так? — спросила она, поднимая бровь. — Что будет, если я налью чай поверх твоего кофе? Они не смешаются в прекрасный напиток, правда? Получится бурда из смешения двух очевидных истин, которые могут существовать только рядом друг с другом, но проникнуть друг в друга и создать нечто новое не смогут никогда.       Джулия почувствовала, как широко распахиваются ее глаза, как морщится лоб, как надувается недовольно нижняя губа. Что за черт? Серьезно?       — Наливай, — сказала она медленно, растягивая буквы, и подставила чашку ближе. — И найдется немало людей, которые признают это смешение райским. Они станут экспериментировать с пропорциями, приучат вкусовые рецепторы к новым вкусам, и не успеешь оглянуться, как твой новый напиток станет религией.       Она увидела, как дрожит рука, обнявшая ручку чайника. Заметила растерянность в зеленых глазах. И — положила свою ладонь поверх дрожащих пальцев.       — Не выходи на черную трассу, пока не готова, — прошептала она, глядя снизу вверх. — Нечего тебе там делать.       Татьяна дернулась, отбирая руку. Чай выплеснулся на ладонь Джулии, обжег кожу, делая кольца на пальцах горячими и влажными. И, конечно, Татьяна немедленно испугалась: отпрянула, глаза широко раскрылись, губы задрожали.       Джулия качнула головой.       — Сядь и успокойся, — велела она, рассматривая испуганное лицо. Татьяна послушно опустилась в кресло. — Посмотри на меня.       Попробуем иначе. Пальцы складываются в знак отрицания, веки прикрывают глаза — смотреть уже не нужно, пустота между атомами расширяется, пульсирует, растет. Не картинки на этот раз, но символы.       Дама треф? Интересно. Свежий символ, ему… сколько? Год?       — Что случилось с тобой год назад?       Молчит, смотрит с ненавистью, губы разомкнуты и образовали почти идеальное кольцо. Будто протяжное «О», замерзшее на зубах и оставшееся там.       Король пик на даму треф — валет треф. Нет, не то. Семерки, семерки — летят гроздьями, затрагивают ресницы, а масть-то темная. Темная!       — Почему ты оставила сына с мужем? Почему не боролась?       На один вдох — два выдоха, слезы к слезам, а боль к горю. Пиковый король, пиковый король… Нет, не в нем дело, он пустой, не наполненный. Семерки, семерки, темная масть, откуда? Откуда?       Пиковая дама.       Ее глаза расширились, зрачки горели огнем.       — Что за женщина год назад пришла в твою жизнь и превратила тебя в это?       Зазвенело кругом, завертелось. Столик от резкого движения завалился набок, разбивая чайник и чашки, грохоча — то ли со скрипом, то ли с визгом. Татьяна кричит, машет руками, сверху — вниз, сверху — вниз. Волосы растрепались, сейчас она и впрямь похожа на ведьму. Пиковая дама. Как глупо! Как немыслимо глупо!       — Не смей влезать в мою голову! — Возмущение потоком льется из зеленых глаз, но не достигает адресата. Джулии не страшно, Джулии не стыдно, Джулии интересно.       — Достаточно!       От властных ноток, прозвучавших в ее голосе, Татьяну словно волной вдавило обратно в кресло. Села, руки на коленях сложила — ни дать ни взять — послушная ученица.       А Джулия встала царственно, подошла, наклонилась. Положила палец на острый подбородок, надавила, заставляя поднять лицо вверх.       — Еще не поздно, — сказала она и удивилась градусу тепла в собственном голосе. — Даже если тебе кажется, что остановиться уже нельзя, — это не так. Времени не так уж много, это верно, но ты все еще можешь уйти. Ты еще можешь все исправить.       Выпрямилась, повела плечами, с сожалением посмотрела на Татьяну. Вытянутым пальцем отодвинула занавеску и вышла из кабинета.