Без судьбы

      — Уронили мишку на пол, оторвали мишке лапу, — тихонько напевала Джулия, сидя перед зеркалом и расчесывая одну за другой пряди длинных волос.       Песенка получалась затейливая, забавная, и Джулия несколько раз пропела ее на разный мотив.       — Все равно его не брошу, потому что он…       Что?       Расческа с оглушительным в тишине комнаты стуком упала на крышку трюмо.       Картинки на этот раз решили явиться без подготовки и, что куда более удивительно, без просьбы. Много дыма, слишком много — даже запах его ощущается на ноздрях, а вкус на губах. Что-то в этой дымке не так — словно она искусственная, наведенная разумом, а не явившаяся из огня.       Ведьма.       Джулия расхохоталась, закрыв глаза и движением ресниц прогнав дымку прочь. А ведь она предупреждала про ногу! Люди все же странные существа: вначале они просят совета, буквально умоляют о нем, а потом — когда все же даешь — забывают, будто его и не было.       Заиграла мелодия телефонного звонка, на этот раз — нечто напевное, грустное. Мэрилин.       — Юль, какие у тебя новости? — спросила она по-английски.       Джулия улыбнулась. Она ясно представляла, как Мэрилин сидит за рулем своей дурацкой «Мазды», телефон прижимает ухом к плечу и смотрит из-под полуопущенных век на темную полосу дороги.       Эта девочка всегда вызывала у нее остро-щемящее чувство нежности.       — Саня был у меня на днях, — сказала Джулия, старательно выстраивая фразы — ее английский был не таким совершенным, как хотелось бы. — Жаловался, что ты снова оставила его одного.       Легкий вздох в трубке телефона прошелестел и исчез, будто не было.       — Я знаю, что ему больно, — грустно сказала Мэрилин. — Но ты же понимаешь, как бессмысленно было бы любить сейчас, когда мы в шаге от цели.       Джулия понимала. Она поджала губы и покачала головой.       — Маш, — голос стал зловещим и недовольным. — Если ты будешь знать, что через месяц кирпич свалится на твою рыжую голову, ты же не станешь из-за этого отказываться от любви? Сашке тесно в тех рамках, в которые ты его засунула. А ты тратишь кучу энергии на то, чтобы эти рамки удержать на месте. И кому это нужно?       — А что ты предлагаешь? — В трубке послышался скрип шин и яростный звуковой сигнал. — Найти друг друга на пороге конца мира? Чтобы побольнее было умирать?       — Нет. Чтобы, держась за руки, стоять на вершине самой высокой горы и смотреть, как под вашими ногами заканчивается не просто эпоха, а череда эпох.       Это прозвучало торжественно и завораживающе. Джулия вздрогнула, осознав, что предложила сейчас для Мэрилин свою собственную мечту, свое собственное неосуществимое желание.       Она вспомнила весну семнадцатого года. Ночь проникает в окна императорского поезда, в вагоне пахнет кожей сапог и крепким мужским потом. Николай II отрекается от престола Российского за себя и за сына его. Он суров и нахмурен, но пальцы, зажавшие тисками перо, дрожат, и росчерк слегка неровный. И она смотрит на то, как он выводит последний штрих подписи, и слезы катятся из ее глаз, потому что ясно: отрекся он не во имя страха, но во имя спасения России.       А вот она спускается в подвал, путаясь в полах длинного плаща, похожего то ли на хитон, то ли на подризник. И Николай держит на руках Алексея, и Александра сидит на стуле — бледна как смерть, и их семеро — последних из рода Романовых, и крики, и выстрелы, и одна за другой уходят жизни, и накрываются печатями, и ничего не сделать.       — Юля!       — Да, — Джулия распахнула глаза и втянула в себя воздух. — Да. Извини.       — Предвестник? — быстро спросила Мэрилин. — Уже?       — Нет, не предвестник. Просто вспомнила.       — Что вспомнила?       Глаза прикрылись снова, грудь поднялась и опустилась, задрожали кончики пальцев, а голос стал чужим и незнакомым, и слова сами собой оборачивались в английские, без труда и усилий.       — И прольется красным кровь царская, кровь невинных и поруганных, кровь подлых и жестоких, кровь любящих и любимых. И крови будет так много, что не выдержат хляби небесные и разорвутся водой, и будет огонь пылать три дня и три ночи, после чего закроются печати, и настанет боль и ужас.       По тяжелому дыханию Мэрилин Джулия поняла, что та испугалась. Чего испугалась, глупенькая? Джулия не сказала ничего, о чем бы они не знали раньше. Семь печатей — так было предрешено, и эти печати сыграют важную роль в том, что они собираются сделать. Так чего бояться?       — Позвони Сашке, — велела Джулия, оглядываясь в поисках сигарет. — Позвони и скажи ему, что последние дни хочешь провести с ним. Ты хочешь этого не меньше, чем он.       — Сколько их осталось, этих дней? — грустно уточнила Мэрилин.       — Сколько бы ни осталось.       Джулия моргнула, и связь прервалась. Сигареты нашлись на подоконнике — узкая пачка, а на ней — кокетливая зажигалка, которую так приятно и удобно вертеть между пальцами, втягивая в легкие горький дым и выпуская его между сложенных колечком губ.       В последнее время воспоминания стали проявляться чаще и чаще, а это еще один признак того, что нужно торопиться. Юноша или женщина — вот в чем вопрос? Идеально подошла бы Татьяна, будь она светлой, но здесь ничего нельзя знать наверняка. Захочет ли она уйти от мрака к свету, захочет ли вернуть себе изначальную душу?       Скорее всего — нет. Слишком глубоко вросли в нее темные щупальца, слишком много алчности и желаний вошло в нее, слишком велик соблазн.       Значит, остаются светлая женщина и светлый юноша. Нужно приглядеться к ним получше.