Без судьбы

      Начать она решила с женщины. Подошла, руку протянула, посмотрела пристально — пойдем. Послушная. Идет, улыбается, даже не боится почти. Интересно.       Джулия села поверх поваленного дерева, обхватила бедрами. Кожа брюк трется о кору, сексуально, хоть и не ко времени.       — Зачем разрешаешь так себя называть? — спросила медленно.       — А почему нет? — удивилась Екатерина. — Баба — мифическая женщина, которая приносит целебную воду, дождь. Чем плохо?       Усмешка скривила уголок губ.       — Нет, — покачала головой. — Баба — это изваяние языческого божества. Еще может означать крестьянку или слабого мужчину.       — Ну и что? Мне нравится.       Дерзкая. Не боится смотреть в глаза, спорит. Пятьдесят два года, а в реальности — куда больше. Ого!       — Ты старше меня? — Джулия не смогла сдержать изумления, слова вырвались сами собой. — Ну и ну! Как же вас подбирали-то? Будто нарочно.       И осеклась. Дура. Чуть не проговорилась, чуть не выдала то, что выдавать нельзя. Екатерина смотрит с интересом, чуть усмехается. Все поняла, стерва. Если и правда старше — значит, не только поняла, но и об остальном догадалась.       — На, читай, — усмешка стала откровенной, бесстыжей. Руки протягивает, показывает: не боюсь тебя ни капли. Читай! Подойду я тебе или нет?       Тень от ресниц упала, вскружила душу, заворожила именем, понесла печалью. Все четко, никаких образов, никаких недомолвок. Старше — это еще мягко сказано, раза в два, а то и больше. Мудрость, полученная из веков, из света и тьмы вперемешку: когда такой возраст, когда столько за душой, уже неважно, темный ты или светлый, ты и тот, и другой, и понимаешь, что разницы в них нет, а если и была — давно стерлась.       — Ты знаешь! — изумленно сказала Джулия, вцепляясь в Екатеринины ладони. — Ты с самого начала знаешь!       Усмехнулась, глаза веселые-веселые. Отобрала одну ладонь, Джулию по плечу погладила.       — А ведь мы же с тобой встречались, — сказала тихо, таинственно. А через мгновение вдруг властно: — Вспомни!       И понеслись не картинки, а кинокадры — то черно-белые, с сепией, то цветные.       Она стоит во главе кисира. За спиной — несколько сотен воинов, готовых сложить голову во славу Иштар. Ее рука — мужская, налитая мускулами — сжимает тяжелое копье, подвеска шлема уже опущена, ноги напряжены. Мальчик приносит воду. Его глаза голубые как небо, и он произносит только несколько слов: «Нет колесниц, нет света, разверни войско свое или канешь в геенну огненную», прежде чем она закалывает его копьем, удивляясь, почему даже после смерти на его лице остается улыбка.       Ночь, море. Вокруг — верные сквайры, но даже им невозможно верить до конца. Муж — подлец! — не выполнил свой долг, не сделал, как она сказала, и теперь шотландцы совсем близко. Платье тяжело от воды, на душе — страх. Одна из фрейлин шепчет ей что-то полуобморочно, обжигая своим дыханием в тесном шлюпе. «Потеряешь мужа — сохранишь сына. Гром и молнии блеснут над твоим челом, и Папа трижды отречется от тебя. Возляжешь в Лондоне и останешься там, пока черный крест не уничтожит тебя полностью».       В комнате пахнет табаком и благовониями. Прекрасные дамы хохочут, играют в карты, курят. Она сидит в углу на диване, ненавидя свои ужасные длинные руки, и не сводит взгляда с поэтессы, которая читает свои стихи. Кудрявая, красивая, такой голос, такие губы! «Спорили сотни. Колоколов. День был субботний: Иоанн Богослов». Хочется обнять ее, хочется пасть к ее ногам и целовать их, хочется… Тихий шепот проникает в ее уши, буравит сердце, и не спрятаться от него, не скрыться. Это девочка-прислужница подошла незаметно и шепчет, шепчет. «Будешь и мужчиной и женщиной сразу, и будет тебе мужское имя, и войдет она в твою жизнь яркой звездой, а уйдет — замерзшей».       — Это была ты? — Джулия отодвинулась немного и вдруг захохотала. — Старая сучка! Это каждый раз была ты?       Обнялись. Приятно было прижаться к теплому телу Екатерины, отдаться на мгновение теплу ее ласковых рук. Но дернуло что-то внутри, и Джулия отстранилась.       — И самое смешное, что все сбылось. Про черный крест я поняла только в другой жизни, когда прочитала в газете, что фашистская бомба уничтожила мою могилу навсегда. Кто же ты? И что здесь делаешь?       Теперь уже Екатерина взяла в руки ее ладони и погладила ласково. Смотрела с грустью, с печалью.       — Нет, — покачала головой Джулия. — На этот раз не сработает. Судьбы нет. А если судьбы нет, то твоим пророчествам — грош цена. Они работают, только пока я в них верю.       Екатерина легко пожала плечами — как хочешь, мол. А Джулия снова засмеялась.       — Но ты сучка, конечно. Если уж предсказываешь — почему не предсказать прямо, без экивоков?       — Это от меня не зависит, — улыбнулась Екатерина, продолжая гладить ее ладони. — Кстати, на нас смотрят.       — Кто? — Джулия дернула шеей, но оборачиваться не стала.       — Ведьмочка.       Да и черт с ней, с ведьмочкой — пусть смотрит. Она теперь неважна совершенно, пусть справляется сама со своими светом и тьмой. Интереснее другое.       — Ты видела мальчиков? — спросила Джулия. — Светлый и темный. С ними тоже что-то не так?       — Нет, с ними все в порядке, — пожала плечами Екатерина. — Светлый и темный, все как полагается.       Это хорошо. Значит, нужно будет просто выбрать, только и всего.       — Один вопрос остался без ответа, — напомнила Джулия. — Какого дьявола ты здесь-то делаешь? Ты могла бы продемонстрировать этим идиотам одну миллионную от своих возможностей, и стала бы новым Иисусом для них.       Екатерина только рот открыла, но Джулия не дала ей заговорить.       — Впрочем, с возможностями ясно. Пришла в образе деревенской бабки со средними способностями, придумала наверняка легенду про то, как здесь оказалась, но зачем…       — Ну как зачем? — улыбнулась Екатерина, когда Джулия замолчала. — Не каждый век происходит то, что произойдет. Я просто хочу посмотреть.       Джулия поджала губы и покачала головой, обдумывая.       — Мешать не будешь? — резко спросила она, проникая взглядом в Екатеринины глаза.       — Не буду, — кивнула та. — Моя роль другая. Я всегда только смотрю и ничему не мешаю.       Ответ Джулию вполне устраивал, хорошее настроение вернулось. Она снова засмеялась.       — Надо будет Шепсу сказать, кого я здесь встретила. Впрочем, он не поверит. Или с ним вы тоже встречались?       За разговором время текло незаметно. Давно уже Джулии не было так весело и интересно. Опомнились, лишь когда на лес опустилась мгла и поглотила в себе очертания окружающих предметов.       — Пойду, — сказала Екатерина, с сожалением поднимаясь на ноги и разминая затекшие мышцы. — До финала далеко, наговоримся еще.       Джулия кивнула, отпуская. Иди, милая. Тем более что нужно осмыслить произошедшее, обдумать.       Но обдумать ей не дали. Стоило прикрыть глаза и погрузиться в ощущения, как рядом заскрипели колеса и хриплый голос произнес:       — Помоги им.       Татьяна. Сидит в кресле, смотрит отрешенно, как будто обессилела — впрочем, похоже, что так оно и есть.       — Прошу, помоги им. Сделай то, что я не смогла.       Джулия кивает — помогу, мол, отстань только, дай подумать. Татьяна выдавливает улыбку, с трудом разворачивает коляску и удаляется, постепенно скрываясь в сумраке. Джулия снова прикрывает глаза, и в эту секунду ударяется в ее уши горячий шепот, и застывают от него мышцы, и невозможно пошевелиться, и невозможно не слушать.       — Будет день, и луна спрячется за солнцем, и вернется то, что давно потеряно, то, от чего было отказано. Будет ночь, и солнце спрячется за луной, и свет одержит победу над тьмой, и придет любовь в твое сердце чистая и вечная. Будет утро, и настанет конец времен, и ты примешь решение — возродится мир или исчезнет из памяти. И цена, которую ты заплатишь за любое из решений, будет выше всего, что ты платила до этого.       — Нет!       Голос затих, в тело снова вернулись ощущения, вместе с возможностью двигаться. Джулия вскочила на ноги — словно взлетела с места, и громы с молниями сверкнули между ее пальцами.       — Старая сука! — закричала она в пустоту, и десятки ворон взметнулись над лесом с многоголосым воплем. — Чертова старая сука!