Без судьбы

      — Ванг на площадку! Приготовиться!       Да черт бы вас побрал! Как она там сказала? «Будет день, будет ночь, будет утро». Почему не обед? Полдень еще неплохо — почему не он? И что еще значит это «ты примешь решение»? Решение давно принято, иначе к чему вообще все это затевать? Старая блядь. Чертова старая блядь.       Джулия шла между воткнутыми в землю факелами. Она печатала шаг, и с каждым касанием ступни о землю чувствовала, как ярость растет, становится нескончаемой, громкой.       На темной поляне ее ждали. Дети. Ну конечно, у этих идиотов хватило ума позвать на испытание детей. Ночью. В лесу.       — Здравствуйте, Джулия.       И тебе не хворать. Впрочем, почему не хворать? Опустила веки на мгновение — получай себе бессонную ночь, милый глянцевый мальчик.       — Меня зовут Денис.       Как будто она и без того не знает, как его зовут.       — Очень приятно, — прошипела сквозь зубы. А глаза уже смотрят на конверт в его руках. Вот, значит, как?       — Часто ходите в лес по ночам? — спросил Денис.       Да уж почаще, чем ты. Что там у тебя? Дикая жажда славы, неумение сохранять друзей и беременная подружка. Очень мило.       — Часто.       Смотрят все, как кролики на удава. С лица глянцевого мальчика сползает улыбка.       — По ночам? Зачем?       Затем. Только ночью, когда большая часть из вас спит, в голову не лезут со всех сторон ваши мысли, ваши чувства, ваши болячки, которые вы возводите в ранг добродетели и которые на самом деле не стоят выеденного яйца.       — Гуляю.       Смешался, но быстро взял себя в руки. Умница. Черт с тобой, давай обратно бессонную ночь. Все равно сегодня заснуть не выйдет.       — У меня здесь фотография. Мы бы хотели, чтобы вы попробовали увидеть, что на ней изображено.       Джулия посмотрела на него исподлобья, едва сдерживая губы от гримасы отвращения. Протянула руку. Неси свое фото, я подходить не стану.       И что здесь у нас? Конверт пахнет слезами Лариной — какая мерзость. И дымом — видимо, без театральных эффектов она не умеет, обязательно надо или зеркало, или костер, или еще какую хрень. Ладно, детки. Будут вам театральные эффекты.       Опустилась вниз, поднесла конверт к огню. Здесь запах не только слез, тут и отчаяние, и что-то личное тоже. Вот так-так, ведьмочка. Проецируем материнские инстинкты на этих глупых детей? Как трогательно и как скучно.       — Здесь люди.       — На фотографии люди? — быстро спросил Денис.       Нет, вокруг костра. Не видишь? Иди глаза умой.       — Да. Они здесь.       — А вы можете сказать, кто именно?       Еще бы. Вон та и эта. Обе в ведьминых слезах по самую маковку. Обнимали ее, да? На жизнь жаловались? Нашли кому жаловаться, дуры.       Успокоиться. Нужно успокоиться, иначе эти жалкие люди и правда увидят то, что показывать никак нельзя. Нужно сохранять реноме — сильная, но сильная недоказуемо. Никаких молний, никакой тени от крыльев за спиной, ничего такого.       Черт бы побрал старую суку с ее предсказаниями!       — Я могу попробовать.       Так. Этот — алкаш. Сопьется через несколько лет, если немедленно пить не бросит. Этот влюблен в ведьму на фото. Дурачок. Она тебе не по зубам, а мучиться будешь долго. А вот и сама виновница происходящего. Так-так.       Понятно, почему Ларина так взволновалась. Устраивать шабаш в Вальпургиеву ночь — надо быть либо очень смелыми, либо очень глупыми. Здесь, конечно, второе, не первое.       — Ты на фото.       Вторая девочка интереснее, хоть и не ведьма. Руки все испещрены — иглой татуировщика и лезвием бритвы. Сама резала? Что-то сама, что-то не сама.       — Еще есть третий.       Опустила глаза, от живота — к шее, родимое внутри, чужое снаружи. И что-то полыхнуло сзади — огонь взметнулся.       Испугались, переглядываться начали.       — Кто?       Понятно, кто. Вальпургиева ночь, шабаш, тут двух мнений быть не может — двенадцать ночных пришли и…       Да вот же они. Закружились вокруг, ревут, переливаются всеми цветами, которые только есть и которых нет вовсе. Именем отца моего и его сущности, живущей во мне, — уходите отсюда! Сегодня я здесь владыка, я стану повелевать их жизнями.       Не уходят. Кружатся, кружатся… А ведь не в этих глупых детях дело. Не нужны они им, не за этим они здесь. Рев становится громче и громче. Пытаются что-то сказать?       — Именем отца моего к двенадцати я взываю.       Пальцы — в знак заточения. Веки прикрывают глаза, зрачки горят огнем, пылают. Голос льется, не остановишь.       — К двенадцати я взываю. Увидев на дереве. Повисшего вниз головой. На ветке. И придет он, и будет говорить со мной как живой.       Вот оно что. Джулия едва сумела скрыть радостный блеск в глазах. Повернулась к Денису, разомкнула губы. Но знак помог — слова остались невысказанными. Она обернулась и широкими шагами двинулась в глубину леса.       — И грянет ночь, и первая жертва добровольно взойдет на виселицу и провисит там шесть часов и шесть минут, и по истечении этих шести жертва будет принята.       Здесь? Нет, дальше. Духи двенадцати кружатся, их рев разрывает перепонки и наполняет сердце первобытным восторгом. Из них выделяется один — старый знакомый. Крутится перед лицом, резкими движениями пытается затуманить глаза.       — Подожди, не так быстро. Я не вижу тебя.       А тут еще операторы со своими камерами — свет от софита попадает в зрачки, мешает видеть главное.       — Не светите мне в глаза!       Вот оно. Все зрители остались где-то позади, дрожат там, испуганные, переговариваются.       И — тишина. Первородная тишина, застилающая собой все кругом. Ночь клубится дымом, двенадцать ушли — их роль выполнена, они привели ее туда, куда нужно.       А вот и он. Висит вниз головой, одна нога заложена за другую, руки связаны за спиной. Первая жертва. Приняли.       Дым сгущается в поток серого, пальцами — знак войны. В душе и духе, что есть едино, что не есть едино — то будет, что не будет — должно стать. И — тишина.       Джулия вышла из леса медленно, едва сдерживая торжествующую улыбку. Зрители кинулись навстречу, засыпали вопросами.       — Джулия, что там было?       — Мертвый. Повешенный.       Держите ваш кусочек правды.       — Его убили?       — Убили? — переспросила она, стараясь не засмеяться. — Ну, пусть будет «его убили». Если вам так больше нравится.       Денис задавал один вопрос за другим. Она отвечала, едва удерживаясь от того, чтобы не раздвинуть толпу одним движением руки и не уйти отсюда к телефону, лежащему на заднем сиденье машины.       Наконец все закончилось. С нее сняли микрофон, батарею. Кто-то предложил ей чай — она презрительно отмахнулась. Телефон. Ей нужен телефон.       До машины добралась почти бегом. Вот она, наконец-то. А это что?       Рядом, всего в нескольких метрах, в своей коляске сидела Ларина. Сидела, опершись подбородком на сложенные в замок руки, и смотрела на нее.       Ну что, ведьмочка? Автобус уехал, в машину девочки-администратора твоя коляска не влезает, и ты решила дождаться меня?       Или все дело в том, что ты начала наконец что-то видеть и у тебя возникли вопросы?       Извини, дорогая. Мне больше нет до тебя дела.       Держа телефон левой рукой, Джулия быстро села в машину и завела мотор. Поднимая колесами пыль с земли, выехала с опушки на дорогу. Не глядя набрала номер. Терпеливо дождалась взволнованного «слушаю» и медленно сказала:       — Бросай свои семинары и немедленно приезжай в Москву.       Выслушала ответ и, торжествующе улыбаясь, добавила:       — Только что был первый предвестник.