Без судьбы

      — Как прошло? — спросила Мэрилин, едва Джулия захлопнула за собой дверь и бросила сумку на тумбочку.       — Позволь задать тебе тот же вопрос.       Она скинула туфли, прошла мимо Мэрилин в комнату, забралась с ногами на подоконник и наконец закурила.       — А Саня где?       Мэрилин аккуратно присела на краешек кресла и принялась пальцами рисовать узоры на журнальном столике. На вопрос она не отвечала, в глазах — Джулия не видела, но чувствовала — стояли слезы.       Похоже, ничего не вышло. Ночью, когда Джулия вернулась домой, она видела их спящими на одном диване. Но, видимо, крепкий сон был всего лишь крепким сном. Жаль.       — Он сказал, что у него больше нет сил, — прошептала Мэрилин. — Сказал, что больше не хочет. Что я сломала его сердце.       — Разбила, — машинально поправила Джулия и, опомнившись, посмотрела на Мэрилин. — Куда он ушел?       Ответа не было.       — Маш, куда он ушел, я тебя спрашиваю?       — Я не знаю!       Закрыла лицо руками и разрыдалась — тихо, отчаянно. Джулия закатила глаза. Ну и что? Что можно говорить о людях, если даже лучшие из них — те, у кого за душой не одна сотня лет, — ведут себя как четырнадцатилетние подростки?       — Прекрати реветь.       Она сползла с подоконника и села рядом с Мэрилин.       — Прекрати, говорю. Что между вами произошло ночью?       Убрала руки от лица, посмотрела — вся красная, опухшая. Глаза словно в воде плавают.       — Мы… разговаривали.       Джулия поняла, что ничего внятного от нее сейчас все равно не добьешься, и прикрыла веки.       Ночь к ночи, страсть к страсти, печаль к отчаянию. Покажи мне, что было, — так, как это было. Покажи, не прячь.       Дверь захлопывается, Саша поворачивает ключ в замке и медленно возвращается в комнату. Мэрилин молча смотрит на него, сплетая пальцы. Он садится рядом и тяжело вздыхает.       — Выгнали человека из дома, — обреченно говорит Мэрилин.       — Юля — не человек. — Саша проводит ладонью по собственному подбородку и смотрит под ноги. — Мэри, давай поговорим?       — Не хочу. То, о чем ты хочешь говорить, уже сто раз говорено, сколько можно?       Он сползает с дивана на пол, поворачивается к ней лицом и смотрит снизу вверх.       — Ты любишь меня? — спрашивает громко, яростно. — Или ты любишь ее? Или кого-то третьего? Или никого? Я хочу понять, в конце концов.       — Сашка…       Он не дает ей продолжить.       — Все это — битва, конец времен, наши решения — все это важно, безусловно, но я не понимаю, почему ты так мучаешь и меня, и себя? Зачем? Ведь все же очень просто: либо любишь, либо нет.       — Не так просто, — возражает Мэрилин. — Если бы все было так просто…       — А что сложного? Это ты усложняешь, ты накручиваешь все происходящее какими-то смыслами, которым грош цена. Ответь на вопрос: ты любишь меня?       Она смотрит на него сверху вниз и плачет. Он такой ранимый сейчас, он весь — как натянутая струна, волосы упали на лоб и кожа покрыта испариной. Он ждет ответа, но она не может, не имеет права отвечать!       — Тебе никогда не понять то, что может понять она, — говорит Мэрилин сквозь слезы. — Ты не знаешь, чем приходится платить за память.       — Опять? — он кричит, сжимая ее колени твердыми пальцами. — Ты снова будешь говорить мне о возрасте? Да, ты старше, а она — еще старше! И что?       — Дело не в возрасте, — она легким жестом касается его ладоней. Эта невесомая нежность — единственное, что она может себе позволить. — Дело в том, что все это уже было — и со мной, и с ней. Ты не знаешь, что это такое — позволить себе раствориться в вечности, зная, что даже вечность — конечна.       — Чушь, — он отталкивает ее руки и поднимается на ноги. — Обыкновенные женские страхи, вот что это! Ты боишься того же, чего она, — боли. Но ведь в новом мире никакой боли не будет! Почему ты не хочешь уйти в вечность вместе?       — Да потому что это так не работает! — Она не выдерживает, кричит на него, сверкает глазами. — Ты пытаешься объяснить то, о чем даже понятия не имеешь! Даже Юля, когда уговаривала меня снять запреты, ничего не говорила о вечности! Она знает, что никакой вечности не будет. И я это знаю. И ты знаешь, только верить не хочешь.       Теперь они стоят оба. Он — бледный как смерть, и она — розовая, залитая слезами — то ли своими собственными, то ли их общими. Все ее тело тянется к нему, но разум не дает шевелиться. И боль — огромная, пульсирующая боль — проникает из нее в него, из него — в нее.       — Ты знаешь, что произойдет, когда печати будут сняты, — кричит она в отчаянии. — Неужели ты думал, что нам позволят войти в новый мир? Нам — тем, кто решил посмеяться над законами мироздания и нарушить их своей волей? Неужели ты думаешь, что мы просто пойдем гулять по облакам, держась за руки и отхлебывая из спрятанной в кармане фляжки? Нет, Саша, так не будет. И ты это знаешь не хуже, чем я и она.       Он ошеломлен. Нет, он знает, конечно, — с самого начала каждый из них шел на это с раскрытыми глазами. Но надежда — она всегда, все эти годы оставалась в его сердце. А сейчас надежды не стало.       Вот она — валяется на полу, растоптанная, как кусок сердца, как отрезок — немалый отрезок! — души.       И он сдается. Отворачивается, чтобы она не видела выступивших на ресницах слез, и ложится на диван, зная, что она молча ляжет рядом. Час проходит, другой, третий — а он лежит без сна, чувствуя совсем близко ее тело, и понимает, что она права. Но он знает другое: пусть она триста раз права, пусть никакой вечности нет, но ведь они еще здесь и еще живы! И в этом — пусть немного, пусть самую малость, — прав он.       Утро приходит в квартиру, заливая ее ярким солнечным светом. Он не спит, он ждет, когда утихнет шум воды в ванной, когда замолкнет кофеварка и хлопнет дверь, оповещая о том, что они снова остались вдвоем. И тогда он поворачивается и смотрит на лежащую рядом Мэрилин, и понимает, что отдал бы сейчас весь свой остаток жизни, лишь бы хотя бы на мгновение она позволила ему заглянуть в свое сердце.       — Я люблю тебя, — говорит он в ее закрытые глаза. — Но у меня больше нет сил. Я устал сражаться. Хочешь уйти одна — что ж, твоя воля. Считай, что моя душа надломилась о камень твоего упрямства. Я больше ничего не хочу.       Он не видит, как дрожат ее веки, как дергается нижняя губа, как сжимаются в бессильные кулаки пальцы. Он встает и уходит, тихо закрыв за собой дверь. Она остается рыдать.       Джулия открыла глаза и посмотрела на Мэрилин.       — Ты спятила? — вкрадчиво спросила она. — Зачем ты говорила ему все это?       — Потому что это правда.       Правда — не правда… Правда — это то, во что ты веришь, только и всего. Не доросли вы еще до того, чтобы видеть настоящую истину, неприкрытую. И уже не успеете дорасти.       — Я тебе так скажу, Маш, — начала она, немного подумав. — Я бы еще поняла, если бы ты боялась остаться одна. Но бояться почувствовать — и уйти вместе — глупо. Что ты теряешь?       Мэрилин глубоко вздохнула и отвела взгляд.       — Тебе не понять.       Усмешка скривила губы Джулии.       — Ну почему же. Ты боишься, что если позволишь ему войти в твою душу полностью, то вы передумаете? Решите все остановить? Но будет поздно. Так?       — А если и так? — с вызовом спросила Мэрилин. — Что тогда?       — Глупая, — Джулия протянула руку и аккуратно погладила ее по плечу. — Поздно не бывает никогда. За мгновение до конца времен можно успеть очень и очень многое. И даже если ты захочешь все остановить — что ж… Это будет твой выбор и твое решение.       Глаза Мэрилин расширились в ужасе. Она не верила своим ушам.       — Серьезно? — спросила она тихо. — Ты правда так думаешь?       Джулия засмеялась. Глупая маленькая девочка. Ты не знаешь того, что знаю я. Что бы вы ни делали, как бы ни сближались, решение ваше останется тем же. Не имеет значения, каким путем вы придете к развилке — хоть долгим, хоть коротким. Исход для вас все равно будет один и тот же.       — Я правда так думаю, Маш, — сказала она вслух. — Судьбы нет, помнишь? Есть только мы и наши решения, больше ничего.       Разговор утих, как будто каждая получила свои ответы. Мэрилин молча вытирала слезы, Джулия курила очередную сигарету.       — Я сегодня изгоняла беса, — сказала она вдруг, и Мэрилин с удивлением покосилась на нее. — Серьезно. Представляешь? Эти идиоты привели на испытание одержимую.       Мэрилин засмеялась.       — Интересно, что они придумают в следующем году? — спросила она и осеклась. — А что с ведьмой? И темным мальчиком? Что-то сдвинулось?       Сдвинулось, а как же. Джулия задумчиво покрутила сигарету между пальцами. Ведьма сегодня была странная, и разговор с ней был странным. Видно было, что свет все-таки пытается одержать верх, и шансы увеличиваются, но помимо этого было что-то еще. Что-то такое неуловимое, чего Джулия пока не могла понять.       — Она пригласила меня на свидание.       Вспыхнула, смотрит пристально, в глазах — то ли удивление, то ли ревность.       — Как на свидание?       А вот так. Съездить в Петербург, погулять по останкам собственных костей — чем не свидание? И решилась же, что поразительно. Джулия видела, как она боится, но желание пересилило и она все-таки это сказала.       — Вот так. Самое забавное, что я обещала подумать.       Мэрилин вспыхнула взглядом еще раз и вдруг засмеялась.       — Серьезно? — спросила она весело. — То есть ты тоже собираешься уйти в вечность не одна?       Джулия махнула рукой. Что за глупости? Просто был разговор, и в этом разговоре ей — уставшей, измученной — на мгновение захотелось потрогать человеческую жизнь, впустить ее в себя ненадолго, вспомнить, как это — быть человеком. Было — и ушло. Будто и не было.       — Нужно найти Сашку, — сказала она, ставя точку в разговоре о ведьме. — Я приведу его, и у вас будет еще один шанс.       Один взгляд — и возражения Мэрилин так и не были произнесены вслух.       — И я прошу тебя, на этот раз сделай верный выбор.