Без судьбы

      Награждения конвертами снимали отдельно от испытаний. Сначала все участники выстраивались затылок в затылок и группой шли вперед, затем снимали вход в зал, и только после этого — саму церемонию.       В этот раз все было куда сложнее, чем обычно. Таня, идущая на костылях, организаторов никак не устраивала, поэтому решено было вручить ей палку — черную, с серебряным набалдашником.       Но палка не помогла. Стоило Тане опереться на больную ногу, как та тут же отзывалась взрывом невыносимой боли. Все нервничали: операторы переговаривались в сторонке, администраторы бегали вокруг в попытках найти решение, и только двое оставались спокойными в этой каше — Юлий и Джулия.       — Ну давайте снимем это в другой раз! — услышала Таня Катин голос поблизости. — Какая разница-то?       Кто-то ей отвечал, но кто именно — видно не было.       — Кать, какой другой раз? У нее нога, может, еще месяц будет заживать, за это время погода изменится. Снимать нужно сегодня. Просто надо придумать способ.       Таня мрачнела с каждой минутой все больше. Неловко и глупо было ощущать себя обузой, неспособной даже пройти несколько метров самостоятельно. Но поделать она ничего не могла — нога и правда болела невыносимо.       — Товарищи экстрасенсы, — Катя появилась из ниоткуда, и все уставились на нее. — Вы же можете хоть на несколько секунд снять боль, а? Может, попробуете?       Тане страшно захотелось размахнуться и стукнуть ее палкой по голове. Еще только этого унижения ей не хватало!       Но в следующую секунду она забыла об унижении. И поняла, кто действительно может ей помочь.       — Джулия, — вырвалось у нее, и на площадке повисла мертвая тишина.       Рядом послышался тяжелый вздох.       — Камеры уберите, — произнес снисходительный, тянущий гласные голос. Это вышло у нее как «ка-амеры уберите».       Операторы послушно отвернулись, зато все остальные уставились на Таню. Или на Джулию, которая лениво подошла, лениво протянула руку и лениво коснулась ладонью Таниной щеки.       — В глаза мне смотри, — голос обжег сильнее, чем прикосновение. Зеленые глаза, как обычно обрамленные затейливым макияжем, смотрели насмешливо и чуточку ласково. И Таня подумала, как прекрасно было бы увидеть их однажды чистыми, без всякой косметики, чтобы были только глаза, и зрачки, похожие на кошачьи, и ресницы — обычные человеческие ресницы.       А в следующую секунду она поняла, что боль прошла.       Недоумевая, опустила взгляд вниз. Нога была на месте, гипс тоже — его краешек можно было разглядеть из-под штанины черных брюк. И более того, Таня опиралась всем весом на эту ногу. Но боли не было.       Она посмотрела на Джулию. Серьезное лицо, без капли интереса, всем своим видом показывающее: «А что? Ты ожидала иного?» Но голос, который вдруг прозвенел шепотом в Таниных ушах, звучал иначе.       — Слишком не увлекайся. Я всего лишь убрала чувствительность на время. Все, что я забрала, вернется сторицей.       Таня кивнула, и звуки вокруг вернулись, обрушились на нее, закружили в водовороте.       — Внимание, все на исходные! Снимаем!       Свет и тьма, как же чудесно, когда ничего не болит. Какое это, оказывается, удовольствие — просто идти, ступая на обе ноги, лишь для вида опираясь на ненужную палку. Пусть боль вернется, пусть за минуты облегчения придется платить, пусть! В эти мгновения Таня была уверена: оно того стоит.       Сцену входа в зал отсняли быстро. Стоило операторам разойтись по углам и выставить свет для съемок церемонии, к Тане подошла Катя. Наклонилась, поправила упавшие на щеки волосы. Шепнула:       — Дождись меня после награждения.       И ушла к пульту звукооператора.       Пока снимали вход Марата в зал, пока он говорил свою обычную речь, — она была такой же, как и на прошлом награждении, такой же, как и в прошлых сезонах передачи, — Таня думала о странной Катиной просьбе.       Интересно, чего она хочет? Что-то подсказать? Нет, на это она не пойдет: все администраторы жестко проинструктированы, работают здесь не первый год и работу терять не хотят. Что же тогда?       Марат вел свою привычную игру: тянул время, выдавал намеки. Глупо. И без того ясно, кто в конверте, да и значения это никакого не имеет.       — Это Джулия Ванг!       Все зааплодировали, зашевелились. Таня посмотрела на Джулию: а той, похоже, все равно — только плечами пожала да голову повернула.       И улыбнулась.       Свет и тьма! Улыбнулась? Она умеет улыбаться? Действительно улыбаться, а не кривить губы в усмешке, в ухмылке, в чем там еще она их кривит?       Таня перевела взгляд на пульт звукооператора и замерла. Катя тоже смотрела на Джулию, и на ее лице было написано такое отвращение, такая ненависть, что если бы можно было убить взглядом — Джулия, без сомнения, уже лежала бы на полу бездыханной.       Церемония продолжалась. Сняли еще один дубль с объявлением победителя — на этот раз Джулия не улыбалась, она лишь скривила губы в некоем подобии улыбки. Сняли заигрывания Марата с черным конвертом. Сняли выход из зала проигравшего. И только после этого мальчик-администратор объявил: «Всем спасибо, съемка окончена».       Джулия немедленно исчезла, будто ее и не было. Следом за ней к выходу потянулись остальные участники: Юлий даже взгляда на Таню не кинул, а Арсений махнул рукой, улыбаясь.       Операторы и техники собирали свое хозяйство, беззлобно переругивались, скручивая провода, а Таня все сидела на своем месте. Ждала.       Катя снова появилась неожиданно. Улыбнулась, взяла за руку — идем, мол. Но Таню больше не могла обмануть эта улыбка: слишком хорошо она разглядела ту гримасу отвращения и злости, эта гримаса до сих пор стояла у нее перед глазами.       Дошли до гримерки. Таня бросила палку на пуфик и села — боль еще не вернулась, но ведь она может вернуться в любой момент. Катя устроилась рядом, опустила голову, вздохнула.       — Что случилось? — спросила Таня, так и не дождавшись от нее ни слова.       Снова тяжелый вздох.       — Хочу тебя предупредить, — начала Катя, и голос ее был взволнованным и грустным одновременно. — Насчет Ванг.       Да что ж такое! Опять Ванг. Сговорились они все, что ли?       — С ней что-то не так, — продолжила Катя. — Знаешь, этот сезон — самый странный за всю историю передачи, и мы все сходимся в том, что, скорее всего, это из-за нее.       Таня молчала, ожидая продолжения. Ей было скучно слушать все это, хотелось наконец выйти на улицу и насладиться последними минутами отсутствия боли, хотелось покурить, стоя среди зеленеющих листвой деревьев, хотелось, в конце концов, выпить бокал вина и немного расслабиться.       — Все странное, что происходит на площадке, происходит благодаря Ванг. И эта твоя история с ногой… Ты уверена, что это не она? Я вижу, как она смотрит на тебя, — возможно, она видит в тебе единственного соперника, да ты и есть единственный соперник для нее! Я… Я боюсь за тебя, Таня.       Это было трогательно и мило, но — Таня чувствовала — не имело никакого отношения к реальности. Она покачала головой и встала на ноги. Почему в последнее время ей все постоянно лгут?       — Спасибо, Кать, — сказала она, вкладывая в слова как можно больше искренности. — Я ценю твою заботу, правда. Спасибо.       Забыв про палку, она вышла из гримерки, прошла по коридору и оказалась наконец на улице. В легкие ворвался вкусный вечерний воздух, а в ноздри — запахи ночной Москвы. Телефон в сумке был выключен, и это значило, что никто ей не позвонит и не станет морочить голову, рассказывать сказки или чего-то требовать.       Ощущение свободы подхватило ее под руки свежим ветром и понесло. Сигарета — между губами, в уши — наушники плеера, и голос Лары Фабиан врывается в душу, расплавляя ее до состояния горячего шоколада.       Пусть не Питер, пусть Москва — но, свет и тьма, как же прекрасно просто идти по улице, поскрипывая подошвами удобных туфель, заглядывать в лица прохожих и улыбаться им, подпрыгивая от радости, когда получаешь ответную улыбку.       Где же эта дверь? Вроде бы они тогда проходили мимо этого дома. Или нет? Или это был следующий? Или она вообще идет по другой улице, а нужная осталась где-то в глубине нагромождения старых и не очень старых домов?       И в тот момент, когда она уже решила, что ничего не выйдет и придется искать другое место, она увидела ту самую дверь. Улыбнулась и толкнула ее, в несколько шагов оказавшись внутри.       Здесь ничего не изменилось с того дня. Удивительно — прошло совсем немного времени, а кажется, что они с Джулией были здесь целую вечность назад. Адам улыбнулся ей из-за стойки бара и кивнул, узнав.       — Привет, — сказала Таня, снимая с плеч легкое пальто и бросая его на спинку высокого барного стула. — За мной должок за чайник и чашки, верно? Но… Я обещаю оставить хорошие чаевые на этот раз.       Адам засмеялся и сделал приглашающий жест.       — Здесь всегда рады друзьям Джулии, — сказал он весело. — Что будешь пить?       Таня подивилась, как легко он перешел на «ты» — у нее самой это редко получалось так просто. Она попросила белого вина и сочла нужным добавить:       — Я не друг Джулии. Скорее… коллега.       Адам повернулся, достал бутылку, красивым жестом повертел ее в руках и наполнил бокал. Опустил на подставку, подвинул к Тане. И подмигнул.       — Ну, она же привела тебя сюда, верно? Значит, уже практически друг.       Таня засмеялась и сделала глоток. Адам поставил перед ней пепельницу.       — Ты не соблюдаешь законы? — спросила Таня. — Запретили же курить в общественных местах.       Теперь пришла очередь Адама смеяться. Он тряхнул головой и снова подмигнул:       — А кто узнает? Сюда ходят только свои.       И правда: несмотря на вечер пятницы, в баре почти никого не было. Только одинокая парочка держалась за руки в дальнем углу да брутального вида брюнет пил пиво и смотрел висящий на кронштейне телевизор.       Вино было удивительно вкусным. Терпкое, разливающееся по губам и языку, совсем немного пьянящее. Как…       Таня быстро сунула между губ сигарету. Адам поднес зажигалку.       — Как тебя зовут? — спросил он, и Таню вдруг осенило. А откуда она знает его имя? Это так легко было произносить, так легко об этом думать — Адам и Адам. Но Джулия не представляла их друг другу, она точно помнила.       Мистика какая-то. То ли имя все-таки звучало, но она забыла, то ли Джулия Ванг куда сильнее успела влезть в ее голову, чем казалось до этого.       — Меня зовут Татьяна, — сказала она вслух ожидающему ответа Адаму. — Я ведьма.       Он кивнул, улыбаясь. На его лице ясно было написано: ведьма так ведьма, мы тут еще и не такое видали. А ей вдруг подумалось, что этот бар, и Адам, и люди в нем — это все как будто из фильма Тарантино. Днем — приличная публика, пиво в высоких стаканах, батарея бутылок на полках. А ночью…       — Никакой нечисти, — сказал Адам, и Таня изумленно посмотрела на него. — Нет, мысли читать я не умею, но у тебя все на лице написано. Просто маленький бар для друзей, ничего мистического.       Он принялся полотенцем протирать бокалы, а Таня сделала еще глоток. Ну да, ничего мистического. Только с чего бы тебе тогда про это упоминать? Если и правда ничего мистического.       Поразительно просто, насколько сильно изменилась ее жизнь с момента участия в проекте. Раньше было проще: Питер, ковен, старый деревянный дом, укутывающий одиночеством. Любовь юного Юлика, которому она с такой радостью отдавала свое тело и душу, дружба с Арсением и его женой — редкая дружба, но оттого еще более ценная.       А теперь? Джулия Ванг, изгнание бесов, тьма и свет, прозрения, предвидения… А сейчас еще и этот бар со странным барменом и не менее странной публикой.       Адам вдруг посмотрел куда-то за ее спину и, повинуясь неосознанному порыву, Таня развернулась и посмотрела тоже. Дверь в бар приоткрылась, пропуская в полумрак отблески света фар и вечерних фонарей. И сквозь эти отблески в бар вошли трое.       Джулия — вся белая, от головы до пят, даже светлые волосы спрятаны под белую то ли шапку, то ли шарф. Шепс — черный, как в прошлом сезоне битвы, кажущийся еще более худым в своих нелепых джинсах и водолазке. И — единственный яркий мазок — Мэрилин Керро, с ее рыжими волосами, укутывающими плечи, в ярко-красном платье до колена и не менее ярких туфлях на каблуке.       Если бы Таня не сидела, то упала бы: ноги сразу стали ватными, сердце заколотилось в груди как раненая птица. Конь бел, конь ворон, конь рыж.       Ее затошнило. Они подходили все ближе и ближе, и время под их шагами растягивалось будто натянутая пружина, истончалось, звенело.       — А ты что здесь делаешь?       Схлопнулось. То ли от голоса Джулии, то ли от взглядов эстонки, то ли от напряжения в теле Шепса, но пружина соединилась обратно с отвратительным звуком, и время понеслось галопом, быстро-быстро, куда быстрее, чем должно бы.       Таня посмотрела на Адама в поисках поддержки, но он невозмутимо продолжал протирать стаканы и мурлыкал себе под нос какую-то песенку. Вот, значит, как?       — Я здесь отдыхаю, — с вызовом сказала Таня, глядя на Джулию снизу вверх. Несмотря на высокий барный стул, на котором она сидела, Джулия все равно оказалась выше. — А что? Какие-то проблемы?       Джулия повела головой слева направо, как будто змея, готовящаяся к укусу. Внимательно посмотрела на Таню и… отступила.       — Адам, мы в кабинет, — бросила сквозь зубы.       Все трое скрылись за занавесом. Таня сидела, едва дыша. Что же происходит-то, черт возьми?       Очень хотелось сбежать. Бросить на стойку несколько купюр, кивнуть Адаму и выскочить на улицу, а там — идти быстрым шагом, все равно куда, в любую сторону, унося ноги подальше от этого странного места и странных людей.       Всадники апокалипсиса. Но их трое, а коней было четверо. Значит, им нужен четвертый? Не на это ли намекала Джулия, когда говорила: «Приходи, когда определишься с цветом»? Нет, не может быть. Во-первых, не собираются же они и правда устроить конец света? А во-вторых, она, Таня, была бы последним человеком в этом мире, кого Джулия позвала бы составить ей компанию в этом увлекательном приключении.       Или… нет? Не последним?       Все, достаточно. Если продолжать об этом думать — тронешься умом, только и всего. Наверное, это просто место на нее так повлияло: когда кругом слишком много мистического, поневоле начнешь задумываться о самом невероятном.       Таня допила вино, аккуратно положила на стойку несколько купюр, улыбнулась Адаму и спрыгнула со стула.       Невыносимая боль как будто разорвала голень на части, ноги подогнулись, и Таня с громким криком рухнула на пол.       — Да твою ж мать, — зашептала она, баюкая ладонями раздираемую на тысячи частей ногу и захлебываясь слезами. — Да что же это такое.       Пошевелиться было невозможно. Нога согнулась под странным углом, и было похоже, что к старому перелому добавился новый.       Сквозь слезы она увидела тень, перемахнувшую через стойку бара. Адам сел рядом с ней на пол и, заглянув в глаза, мягко убрал Танины ладони, заменив их своими. Он был такой теплый — весь, от макушки до пят, под касаниями его рук боль утихала, становилась из острой — ноющей, из невыносимой — терпимой.       — Тише, — шепнул он, и слезы на Танином лице высохли, будто их и не было. — Тише.       В легкие проник холодный воздух. Оказалось, что все это время Таня не могла дышать, и теперь, когда дыхание вернулось, по телу разлился покой и тихая нега.       — Замечательно, — услышала она за спиной. — Я же предупреждала: будь осторожна.       Таня оглянулась. Джулия стояла, возвышаясь над ними, и кривила губы. Все ее лицо выражало крайнюю степень неудовольствия. Адам закончил свои манипуляции с Таниной ногой и, поднявшись сам, помог подняться и ей.       Попытка наступить на больную ногу вызвала новую вспышку боли.       — Я убрал только то, что не должно было произойти, — объяснил Адам, и Таня спиной ощутила гневный взгляд Джулии, направленный на него. — То, что было у тебя раньше, я убрать не в силах.       Не было сил разбираться, не было сил размышлять над этой — очередной! — загадкой. Таня думала теперь только о том, каким, свет и тьма, образом она доберется до дома? Костыли остались в павильоне, коляска — в подъезде, пристегнута к перилам. Прыгать на одной ноге? Или умолять Адама донести ее до такси?       Она заметила, что Адам смотрит за ее спину. Похоже, между ним и Джулией произошел неслышный разговор, молчаливый обмен взглядами, потому что Адам вдруг кивнул чему-то и одним движением подхватил Таню на руки. Она не стала протестовать.       Джулия шла первой — ее белая спина выражала и гнев, и раздражение, и какую-то обреченность. Она вышла на улицу, придержала перед Адамом дверь и нажала кнопку брелока. Светло-синяя машина, припаркованная в трех шагах, послушно откликнулась двойным писком. Джулия распахнула пассажирскую дверь, и Адам аккуратно опустил Таню в салон.       Дверь захлопнулась, Джулия и Адам остались на улице. Через стекло не было слышно, что они говорят друг другу, но, похоже, Джулия злилась, а Адам мягко ее успокаивал. Наконец он погладил ее по плечу коротким движением и ушел обратно в бар, а она, больше не глядя на Таню, обошла машину спереди и села за руль.       Мотор завелся с уютным, ласковым звуком. Включилась аудиосистема, разливая по салону звуки какой-то инструментальной музыки. Джулия молча пристегнулась, сняла машину с ручника и только потом кинула взгляд на Таню.       — Куда тебя отвезти? — тихо спросила она, и в ее голосе больше не было злости, одна только безграничная усталость.       И от этой прозвучавшей призраком усталости Таня ощутила, как сильно устала она сама. Тело расслабилось, руки опустились на колени, и ноющая боль в ноге как будто начала убаюкивать, петь колыбельную.       — Отвези меня домой, — из последних сил борясь со сном, попросила она. — Просто отвези меня домой.       Джулия выкрутила руль, машина медленно выехала на проспект, и Танины глаза закрылись. Колыбельная подействовала: через секунду она уже крепко спала.