Без судьбы

      Дом у Татьяны, конечно, оказался так себе. То ли дело их родовое гнездо в Риге — большой, двухэтажный, с ухоженным участком и огромными соснами. Впрочем, сосны были и здесь: за домом начиналась небольшая рощица, выходящая — Джулия сразу учуяла этот запах — к воде.       Там она и провела практически весь день — сидя у воды и тихонько медитируя, погружаясь в звуки воды, в ее плавные движения, в отблески солнца на ее поверхности.       Не совсем море, конечно, но…       В реальность ее вернули сгущающиеся сумерки и холод, который вдруг проскользил по телу сначала легким ветерком, а после — пронизывающими тисками настоящего, полноценного ветра и сырости.       Пришлось возвращаться. Медленно, чеканя шаги, вслушиваясь в шелест сосновых иголок и беличью суету. Идя по тропинке, она впервые за этот день подумала о Татьяне. Наверняка та уже триста раз ее возненавидела, четыреста раз расстроилась и еще пару сотен раз решила больше никогда с ней не разговаривать. Люди — такие люди. Все одинаковые.       Когда она подошла к воротам, стемнело уже окончательно, и потому приятным сюрпризом оказалось наличие подсветки на крыше дома. Благодаря нескольким мощным лампам можно было легко разглядеть и машину, и дорожки, и даже лавочку под яблоней, на которой — Джулия подняла брови — никого не было.       Дверь оказалась незапертой, но дом молчал в темноте, только поскрипывали под ногами деревянные полы да болталась на ветру приоткрытая створка окна в комнате.       И куда же она делась, интересно?       Джулия закрыла окно, включила свет, огляделась. Черного цвета одежда по-прежнему лежала там, где ее бросила Татьяна, а вот на столе явно навели порядок: пакеты исчезли, кружки тоже, осталась только белая кружевная салфетка и чистая пепельница посередине.       — Хочешь есть? — услышала она сзади и резко обернулась. Татьяна стояла, держась одной рукой за стену, другой — опираясь на палку, и улыбалась ей. Она совершенно не выглядела ни рассерженной, ни расстроенной. Скорее спокойной и умиротворенной.       — Хочу, — сказала Джулия, опуская взгляд. Странно: она действительно стояла на обеих ногах. Что еще за волшебное исцеление?       — Дядя Гриша — это мой сосед — поделился со мной обезболивающим, — объяснила Татьяна. — Я решила, что хватит с меня экстрасенсорных фокусов, обычные таблетки тоже вполне могут помочь.       — Палку тоже дал… дядя Гриша? — поинтересовалась Джулия, споткнувшись на незнакомом имени.       — Тоже. Так что насчет поесть? Хочешь?       Джулия закатила глаза. Она ведь уже ответила — зачем спрашивать снова? Но Татьяна смотрела на нее так тепло, так искренне, что огрызаться не хотелось, и пришлось кивнуть, подтверждая уже озвученное раньше решение.       — Тогда идем, — предложила Татьяна. — Только… Может быть, ты все же переоденешься? Я могу дать тебе что-то из вещей.       Интересно. Быстро же она перестала смущаться.       — У меня есть в машине другая одежда, — сказала Джулия. — Где мы будем ужинать? Я схожу переоденусь и вернусь.       — За домом есть беседка, приходи туда.       С этими словами Татьяна развернулась и пошла к выходу, опираясь на палку и сильно припадая на больную ногу.       Переодевание не заняло много времени. Джулия сняла платье, аккуратно сложила его в матерчатый чехол, убрала в багажник и с сомнением покосилась на лежащие стопкой брюки и футболку.       Не замерзнет ли она совсем в этих прекрасных, стильных, удивительно удобных, но сделанных из тонкой ткани брюках? Не покроются ли изморозью ничем не защищенные плечи?       Покачав головой, она все же надела и брюки, и майку. В конце концов, можно будет взять одеяло из дома и закутаться в него, тогда точно не замерзнет.       Однако брать ничего не пришлось. Когда Джулия обогнула дом и подошла к беседке, первым, что она увидела, были несколько клетчатых пледов, лежащих стопкой на деревянной лавочке. Перед лавкой стоял небольшой стол, выплетенный из тысяч палочек лозы, а с другой стороны — мангал, на котором завернутая в плед Татьяна как раз переворачивала решетку.       Она оглянулась на звук, кивнула — садись, мол.       — Я нашла в твоих пакетах овощи и сыр, — объяснила зачем-то. — А поскольку дядя Гриша любезно разжег мангал, то меню ужина сложилось само собой.       Джулия качнула головой и села, накинув на плечи один из пледов. Посмотрела на стол. Ну конечно. Бутылка вина, бокалы — интересно, где она их прячет? В так называемой «кухне» никаких бокалов не было — и тарелки с приборами, аккуратно лежащие на — да ладно? — белых крахмальных салфетках.       — А ты эстет, оказывается, — протянула Джулия, устраиваясь удобнее на жесткой скамейке.       Татьяна обернулась, поймала ее взгляд и рассмеялась:       — Все мое эстетство — у тебя перед глазами. Просто, когда грустно на душе, я люблю побаловать себя красивым ужином.       Она еще раз подняла с мангала решетку и застыла. Джулия поняла: чтобы снять овощи с решетки, нужно было сделать несколько шагов, да не просто сделать, а еще и отставить палку в сторону, чтобы одной рукой держать решетку, а другой снимать овощи на блюдо.       Пришлось помогать, иначе мисс самостоятельность так и стояла бы до глубокой ночи, погруженная в задумчивость. А так — вся расцвела навстречу, заулыбалась, плюхнулась рядом на лавку и немедленно потянулась за бутылкой.       — Попробуем? — спросила весело.       Джулия удивилась.       — Что попробуем?       — Ну как же. Помнишь, я предлагала тебе поехать куда-нибудь? Мы тогда еще говорили о смысле в человеческом ужине с вином и задушевными разговорами.       — Я, помнится, еще не соглашалась.       — Ну так самое время согласиться, верно?       Определенно: Татьяна на глазах становилась смелее. Вот это уже интересно. С чего бы вдруг?       — Ну хорошо, — кивнула Джулия. — Пусть будет вино. Только к нему нужен сыр.       И, уже договаривая, она его заметила. Раньше маленькую тарелку с аккуратно разложенными ломтиками не было видно из-за бутылки, а теперь — вот она, стоит, и сыр порезан ровно так, как нужно, и разложен правильно.       — Ты кто? — прищурилась она на Татьяну. — Далецкий в гриме? Откуда знаешь про сыр?       Ух ты. А ведьма-то, оказывается, умеет смущаться — вот так, разом, заливаясь краской от ушей к шее, даже в темноте можно разглядеть. Ты что, милая? Ты правда думаешь, что я не знаю про ваши… гм… отношения? Да твоя кровать просто пропитана запахом темного мальчика, и когда он рядом появляется — между вами искрит чем-то животным, сексуальным. Вот только кроме секса там ничего нет, верно? Верно. И он это прекрасно знает, а ты — нет.       — Давай выпьем, — ушла от ответа, спрятала глаза.       Ну, будь по-твоему. Соприкоснулись бокалами — что за пошлость? — и Джулия сделала глоток.       — А откуда вино? — спросила она. — В моих пакетах его точно не было. Тоже дядя Гриша выдал?       — Нет, это из личных запасов.       И — замолчали. Только ножи поскрипывали иногда о тарелки да листья деревьев шумели от налетающих порывов ветра.       Странно, но с этим человеком, оказывается, вполне можно молчать. Такие Джулии попадались нечасто: обычно люди пугались ее молчания и принимались забивать эфир чем угодно, лишь бы не слушать эту прозрачную тишину, звенящую дыханием. А эта, похоже, не боится. Отодвинула тарелку, закурила, крутит в руках бокал с вином и рассматривает в нем что-то.       — Здесь останавливается время, — сказала вдруг Татьяна, и Джулия изумленно посмотрела на нее. — Чувствуешь? Как будто провал между вчера и сегодня, между прошлой секундой и будущей.       Джулия сделала вдох. Серьезно? Ты правда хочешь говорить об этом?       — Это не время останавливается, это ты в нем останавливаешься.       — Пусть так, — согласилась, а лицо серьезное и какое-то отрешенное. — Мне это неважно, на самом деле. Когда я приезжаю сюда, ворота отсекают все: и прошлое, и настоящее, и даже будущее отчасти. Сижу одна и слушаю запахи и звуки.       Так вот почему ты не обиделась? Потому что в тебе это тоже есть — потребность быть одной, в глубине своих собственных мыслей?       — Звуки и запахи — это идеальный способ воскресить прошлое.       — Нет, — засмеялась Татьяна. Посмотрела на Джулию через бокал с вином. — Я ничего не воскрешаю. Запах — просто запах, а звук — просто звук. Я же говорю: ни прошлого, ни будущего. Такое, знаешь, вечное «никогда».       Она затушила сигарету, поставила бокал на стол и вдруг всем телом повернулась к Джулии. То сидела рядом, изредка голову поворачивая, а теперь — села поперек лавочки, здоровую ногу под себя поджала, а больную аккуратно руками поставила.       — Это то, что ты собираешься сделать? — спросила медленно, вглядываясь в лицо. — Устроить миру вечное «никогда»?       Джулия ощутила, как дернулось что-то в груди. Маленький толчок, почти незаметный, но откуда он взялся?       Она тоже повернулась к Татьяне, но бокал ставить не стала. Демонстративно сделала глоток, демонстративно убрала кончиком пальца каплю с губы.       — Ты правда думаешь, что это все так просто? — начала она, посмеиваясь про себя. — Берем трех экстрасенсов, наряжаем в разные цвета — и вуаля? Армагеддон, апокалипсис, что там еще?       — Ты не экстрасенс, — покачала головой Татьяна. — Ты кто угодно, но только не экстрасенс.       Джулия сделала еще глоток.       — Пусть так. Но, послушай, это же так просто не работает. Я понимаю, что в твоей голове каша из оккультизма, бытовой магии и детских сказок. Поверь, невозможно собрать людей в разноцветной одежде и сделать из них всадников апокалипсиса. С тем же успехом я могу взять четыре кошки — черную, белую, рыжую и, допустим, серую. И что? Они тоже будут всадниками?       — Да? — усмехнулась Татьяна. — Но ты не находишь, что это слишком странное совпадение? Вначале мне приходит видение с текстом из Иоанна Богослова, я вижу троих всадников на четырех конях, а потом вижу вас. Судьба?       Джулия засмеялась и потянулась за сигаретами. Для этого пришлось перегнуться через Татьяну, и та вздрогнула от ее прикосновения.       — Судьбы нет, — сказала Джулия, закурив. — Есть знаки, но их надо уметь читать. Какая конкретно часть из Богослова тебе привиделась, напомни?       Татьяна старательно цитировала, но Джулия не слушала: она понимала и так.       «И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями. И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее? И никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землею, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в нее».       — И что? — спросила она, когда Татьяна закончила. — Где здесь кони и апокалипсис?       — Не делай из меня идиотку. Кони и апокалипсис будут дальше. То, что мне привиделся только кусочек, еще ни о чем не говорит.       — Конечно, — согласилась Джулия. — Как ни о чем не говорит и то, что мы с Сашей и Мэрилин решили вот так своеобразно одеться. Мы, знаешь ли, как-то не планировали встретить тебя у Адама, а то бы обязательно оделись иначе.       Притихла, смотрит исподлобья.       — И потом. Посуди сама: ты видела коней и всадников. Допустим, мы — кони, хоть это и звучит до отвращения обидно, но допустим. Но почему нас не четверо и где тогда всадники?       Татьяна открыла рот, чтобы ответить, но Джулия жестом прервала ее.       — Ты пойми: все эти предсказания, предвидения, пророчества — это все очень условно. Книга, печати… Что это? Библия? Вряд ли. Книга судеб? Как-то не укладывается в православие. Тогда что?       Она замолчала на секунду, затягиваясь, и продолжила:       — Просто символ, вот что это. А ты поднимаешь панику из-за пророчества, написанного невнятным языком каким-то полусумасшедшим дядькой тысячи лет назад.       — Ты собираешься устроить апокалипсис? — спросила после долгой паузы Татьяна, и Джулия захлебнулась сигаретным дымом. — Просто ответь — «да» или «нет».       А она не такая уж глупая.       — Уточни вопрос, — усмехнулась Джулия. — Что ты подразумеваешь под этим прекрасным словом?       Татьяна помахала рукой туда-сюда перед ее лицом.       — Конец света, всеобщий голод, войну — да что угодно! Я прочла «Откровение» — там страшные казни описаны.       — Нет, — покачала головой Джулия. — Не собираюсь.       Она и правда не собиралась. Смотрела на Татьяну и ждала следующего вопроса — вопроса, на который тоже пришлось бы ответить, потому что солгать она бы не смогла, а не отвечать — значило бы зародить еще больше сомнений. Но вопроса не последовало.       — Ты самый поразительный человек, которого я только встречала в своей жизни, — тихо сказала Татьяна, и Джулия поняла, что вопрос так и не будет задан.       — Я не человек, — улыбнулась она. — В этом все дело, понимаешь?       Замотала головой, волосы растрепались, рассыпались по плечам в беспорядке.       — Нет, — сказала, резко размыкая губы. — В какой-то мере все же человек. Я понимаю, что дух влияет на тело, но разве тело не влияет на дух?       Джулия вздрогнула всем телом и прикрыла глаза. А это еще откуда взялось? Откуда она знает? Как она может это знать?       — Это же невозможно разделить, — продолжила тихо, вкрадчиво. — Душа и тело — разная суть, но единое целое, так?       — Ларина, — сквозь зубы прошипела Джулия. — Остановись.       — Нет-нет, подожди. — Придвинулась ближе, водит в воздухе пальцами, как будто… информацию считывает? — Я… пытаюсь понять. Ты — дух в теле человека, хорошо. Но и я дух в теле человека, и все остальные тоже! Просто похоже, что ты умеешь это разделять, и точно знаешь, что тело — только оболочка. А все остальные не умеют.       Джулия моргнула, и руки Татьяны как плети упали вниз. Ее отшатнуло назад порывом сильного ветра, но — поразительно! — она не испугалась ни капли. Сидит, губы сжаты, глаза прищурены, смотрит. Даже рассматривает!       — Почему ты на меня так смотришь? — от растерянности голос Джулии стал слабым и тусклым. — В том, что ты сказала, нет для меня ничего нового.       — Зато для меня есть.       Она протянула руки вперед и опустила ладони поверх пальцев Джулии. И от этого касания что-то стало происходить внутри тела, нахлынуло слишком много всего разом: и отвращение, и возбуждение, и ликование, и разочарование, и презрение, и облегчение. И весь этот компот растекался по жилам, оставляя изнутри четкие следы, впитываясь в нервные волокна и постепенно добираясь до мозга.       — Не бойся меня, — сказала Татьяна тихо, и если бы она сорвалась на шепот, то Джулия, наверное, оттолкнула бы ее, да так, что она бы больше никогда не посмела ее трогать. Но она не сорвалась, и в этом тихом голосе не было притворства, не было попытки что-то получить, было похоже, что, напротив, она хочет… отдать?       — Пожалуйста, не бойся.       О нет, Джулия не боялась. Уж чего-чего, а страха в этом компоте ощущений не было ни капли. Был почему-то запах холодного моря — такого, каким оно бывает только в декабре, всего несколько дней. Был стук падающих на землю спелых яблок, ударяющихся о листву и укатывающихся в разные стороны. Был аромат весны — той весны, когда впервые после холодов выходишь на балкон в легком свитере, а не пальто, и плевать на календарь, плевать, что еще холодно, ведь в воздухе парит и дышит предвкушение, а значит — весна пришла, и совсем скоро окончательно и бесповоротно вступит в свои права.       — Я просто хочу потрогать, — произнесла Татьяна, и ощущения добрались до головы, растеклись в ней пожаром, зашлись дрожью.       Ее ладони гладили пальцы Джулии — осторожно, бережно, как будто боясь сломать, нарушить, повредить что-то в структуре костей и кожи. Она опустила голову и смотрела, как будто старательно контролировала каждое свое движение, как будто не старалась залезть под кожу, а всего лишь отдавала ей толику тепла, обычного тепла.       Но если оно было обычным — почему тогда под ее касаниями расцветали вспышки яркого света? Почему пальцам становилось так горячо, что кольца начинали гореть и обжигать прикосновением металла? Почему дрожь, возникшая в голове, опускалась вниз по телу, растекалась по рукам, ногам, проникала в ребра?       — Ларина, — сквозь зубы прошипела Джулия. — Остановись.       И она услышала. Разочарованно качнула головой, помотала ею, будто приходя в себя, и убрала руки.       Дыхание вернулось. Звуки и запахи вернулись тоже. Только Джулия — пораженная, растерянная — сидела и силилась понять: что, черт возьми, все это было?       И что ей теперь с этим делать?