Без судьбы

      — А потом?       — Потом ничего не было. Провели там ночь и уехали обратно в Москву.       — Провели ночь?       — Я не спала с ней, если ты спрашиваешь об этом. Просто провели ночь и уехали.       Саша покачал головой и налил себе еще кофе из термоса. Они с Джулией сидели на балконе, прямо на холодном полу, ощущая себя при этом солдатами в бетонном доте: бортик балкона был слишком высоким, чтобы сидя из-за него можно было хоть что-то увидеть.       — А это не может быть связано с пророчеством? — спросил Саша. — Вернется то, что было утрачено, и…       — Нет. Ничего утраченного я не получила. Просто были странные ощущения, вот и все.       Джулия скрестила ноги и обвила их руками. С момента возвращения в Москву она никак не могла избавиться от подспудного желания — странного желания, чего-то из области очень тонкой материи. Снова хотелось тепла, снова хотелось ненадолго побыть человеком. Она даже думала, не заглянуть ли в гости к недавнему кавалеру, но с ним пришлось бы разговаривать, а разговаривать Джулия в этом мире могла лишь с несколькими людьми, в число которых кавалер не входил. А вот Ларина, как оказалось, вошла.       — Она сложнее, чем кажется, — ответила она на не заданный Сашей вопрос. — Я это сразу чувствовала, а сейчас уверена. Думаю, именно она — тот, кто нам нужен.       Саша пожал плечами.       — Если она влюбится в тебя, а, как я понял, это практически случилось, то она откажется.       Влюбится? Нет, едва ли. То, что случилось, — было отнюдь не про влюбленность, Джулия была уверена в этом точно. Она всегда безошибочно ловила сигналы от людей: масляные глаза, полуобморочный шепот, блестки света вокруг глаз — все это означало только одно и всегда — каждый раз! — приводило к проблемам. Все они чего-то от нее хотели. Татьяна не хотела ничего.       — Влюбленность здесь ни при чем, — Джулия прижалась подбородком к коленям. — Кстати, я развеяла ее идеи насчет всадников апокалипсиса.       — Да? — заинтересовался Саша. — Каким образом?       — Очень простым. Сказала ей правду. Что нельзя нарядить четырех в разноцветную одежду и сделать из них всадников апокалипсиса. И что все это — символы, не больше.       Она замолчала, снова подумав о том, что главный вопрос так и не прозвучал. Может быть, Саша его задаст?       И он задал.       — А ты сказала ей, что все уже почти сбылось?       Нет. Не сказала. Потому что вопрос не был задан и потому что ответ на него свел бы на нет все их усилия.       — Каждый из нас понял это сам, — тихо сказала Джулия. — И она должна понять сама. И только после этого я расскажу ей оставшееся.       Саша нахмурился, открыл термос и налил себе еще кофе. Похоже, что прошлой ночью не одной Джулии не удалось заснуть.       — Мне кажется, ты несколько усложняешь, — сказал он недовольно. — Когда мы с Мэри все поняли, нам тоже было трудно. Но мы рассказали обо всем Данису, и…       — И? — Джулия иронично повела головой и усмехнулась.       — Да. Ты права. И ничего не вышло.       — У вас не вышло не только из-за того, что вы рассказали тем, кто не понял сам. Но это важный момент, конечно.       Саша засмеялся, отхлебывая кофе.       — Да, еще из-за чокнутой бабки, которая испугалась и сбежала обратно в Германию.       Джулия покачала головой.       — Ты все никак не поймешь, что дело не в бабке, не в Германии и не в конях. Ты крутишься мыслями вокруг магии подобия, не понимая, что здесь играют роль совсем иные силы.       Она прикрыла глаза и процитировала:       — И посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице, как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему.       Посмотрела на Сашу и продолжила:       — А можно иначе. Облик их был, как у человека. Подобие лиц их — лице человека и лице льва с правой стороны у всех их четырех; а с левой стороны лице тельца у всех четырех и лице орла у всех четырех.       Засмеялась, вытянула ноги.       — Понимаешь? Они все говорили об одном и том же, просто разными словами. Попроси древнего пророка описать микроволновку — и он скажет, что это суть машина диаволова, подчиняющая себе свет. Не надо воспринимать все это так уж буквально.       — А как воспринимать? — с жаром возразил Саша. — Объясни. Ты же старше нас всех и больше всех понимаешь. Как все это звучит на самом деле?       Джулия грустно посмотрела на него и вздохнула.       — Ты знаешь достаточно. Больше знать тебе не нужно.       Она знала, что он не примирится с этим ответом, что вскочит на ноги, будет гневно смотреть на нее сверху вниз.       — Почему ты решаешь? Почему всегда решаешь ты?       Но также знала, что потом она произнесет то, что заставит его замолчать:       — И я пошел к Ангелу, и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед.       Саша охнул и снова сел на пол, скрестив ноги. Джулия с грустью смотрела на него, и даже в темноте было видно, как много седых волос появилось на его голове за последнее время.       — Хочешь сказать, что будет еще хуже? — тихо спросил он.       Она не стала отвечать. Каждый из них знал, на что идет, знал с самого начала. Без деталей, да, но общий фон был ясен каждому.       — Ты просто пойми, что кони, звери, агнцы — все это лишь символы, — тихо сказала Джулия. — Ими обозначено и то, что уже было, и то, что будет, и то, что нам предстоит сделать. Мы — не всадники апокалипсиса, Саш. Мы его жертвы.       Ее передернуло от порыва холодного ветра, залетевшего на балкон. И эхом этому ветру откликнулся стук в стекло. Мэрилин. Проснулась, не обнаружила рядом любимого и пришла проверять, где он и почему так долго не возвращается.       Все-таки в этих ребятах еще осталось очень много человеческого. Слишком много.       — Ты вернулась!       Мэрилин влетела на балкон, обернутая в простыню на голое тело. Плюхнулась между Джулией и Сашей, обняла за шеи обоих. Молодая, рыжая, лучащаяся своим нечаянным счастьем.       — Зачем вы тут мерзнете? Идемте в комнату!       Джулия поежилась. Хотела тепла? Получай. А Саша, похоже, и думать забыл о своих страхах — заулыбался, простыню на Мэрилин поправил.       — Мы не хотели тебя будить, — объяснил ласково. — Юля рассказывала, как ездила к ведьме в гости.       — К ведьме?       Широко распахнутые глаза, а в зрачках — снова ревность? Джулия усмехнулась и покачала головой.       — Идите спать. Я посижу еще немного одна.       И они действительно ушли. Недовольно, сомневаясь, но ушли. И прикрыли за собой дверь, и оставили ее наедине с холодным ночным ветром и собственной памятью.       Она просидела на балконе до утра. А когда лучи солнца окрасили отражения в стеклах, и в голове снова зазвучали чужие звуки и эмоции, она поднялась на ноги, вошла в комнату и сделала так, что уже через час в квартире кроме нее никого не осталось.       Диван был снова сложен, подушки на нем идеально расправлены, журнальный столик — без следов посторонних вещей на нем — встал на свое обычное место. И все последующие семь дней Джулия провела в черте этих четырех стен, ни разу не выйдя на улицу и не ответив ни на один звонок.       На восьмой день ей стало чуть легче. Носогубные складки разгладились, из груди ушел давящий ком, превратившись в куда более привычную тяжесть. На съемки Джулия ехала почти расслабленной, почти спокойной.       Припарковалась рядом с КПП, прошла мимо охранников, миновала курящую на ступеньках Ларину и вошла в павильон. На глаза ей попалась девочка-администратор, которая некогда пыталась испепелить ее взглядом.       — Джулия, добрый день, — заулыбалась она. — Присаживайтесь пока, придется немного подождать — еще не все готово к началу.       Джулия посмотрела на нее сквозь полуопущенные веки. Странно. Не в ревности дело, правда, девочка? Ты не ревнуешь меня к ведьме, ты как будто пытаешься защитить ее от меня. Зачем? Что тебе за дело?       И — отмахнулась. Ушла к столу в углу помещения, налила себе напитка, который местные гордо называли «кофе». Покосилась на сидящего за столом темного мальчика.       — Симпатичные чулочки, — сказал он ехидно.       — Хочешь, дам поносить? — предложила Джулия, усаживаясь рядом. — Думаю, тебе пойдут.       Мальчик рассмеялся и слегка отодвинулся от нее вместе со стулом.       — Почему ты постоянно врешь? — спросила она, осматривая его лицо. Обычное лицо, мерзкая растительность на нем, несколько дефектов кожи. И что ведьма в нем нашла?       Взгляд ее сместился ниже, под стол. Ну ясно, что нашла. А мальчик заметил, куда она смотрит:       — Нравится? — спросил вкрадчиво. — Хочешь, дам поносить? Думаю, тебе тоже пойдет.       Теперь был ее черед смеяться.       — Отвечай на вопрос, — напомнила она, делая глоток мерзкого кофе. — Почему ты постоянно врешь?       — С чего ты взяла, что я вру?       Ну понятно. Вместо того, чтобы просто ответить, втягивает ее в эту человеческую дурацкую игру: обмен репликами, сотни слов и ни капли истины. Ей моментально стало скучно. Жаль — а показалось на секунду, что с ним правда можно поговорить.       — Люди недостойны того, чтобы говорить им правду, — вдруг услышала она и удивленно повернулась к мальчику. — Вот ответ на твой вопрос. Устраивает?       — Вполне, — призналась Джулия. Интерес вернулся. — Только ты не ответил, зачем это тебе.       — Далецкий!       Как интересно. Татьяна подошла к ним незаметно, но решила вмешаться в разговор. Стоит в своем — черном, конечно, — платье, опирается на палку. А палка не та, которую они привезли, другая. И в глазах — совсем не то, что она привезла. Другое.       — Помоги мне, пожалуйста. Я первая сегодня на испытании, нужно сумку мою со свечами и прочим отнести.       Еще интереснее. Мальчик покосился на Джулию — извини, мол, дела зовут, и пошел за сумкой. Татьяна повернулась, чтобы идти за ним, но голос Джулии догнал ее:       — Все еще пользуешься костылями, чтобы ходить?       Обернулась. Джулия еще раз заглянула в ее глаза. Нет, все верно: совсем другое в глазах, совсем. Как будто кто-то взял и плеснул туда тьмы, да побольше. И, кажется, она даже знает, кто.       — Какое твое дело? — спросила Татьяна, и в голосе ее Джулия с удивлением различила горечь. — Я живу так, как хочу, поняла? И не лезь к нам больше, пожалуйста.       «К нам». Джулия пожала плечами и проводила взглядом удаляющуюся спину.       Испытание в этот раз снова было про мертвых. Стоило ей войти в комнату и увидеть разложенные на столе несколько фотографий, как от них тут же повеяло могильным холодом.       От всех, кроме одной. Смешные — подсунули к мертвым живую, да еще и ведущую испытания. Джулия усмехнулась и отдала фотографию ей:       — Ну, это я вам сразу могу подарить.       А вот остальные снимки смеха не вызывали. Их было семеро — разных, разного пола, разного возраста, и умерли они тоже по-разному. Но сама семерка воскрешала в памяти других семерых — тех, кто был казнен, тех, на чьи тела она когда-то смотрела сверху вниз, не помня себя от ужаса.       Ее затрясло. Предвестник? Нет, не может быть, не так быстро. И, кроме цифры, у этих фотографий больше не было ничего общего с последними из Романовых. Или было? Нет. Здесь не казнь, здесь что-то другое. Тем более что фотографий семь, а жертв на самом деле было восемь.       Хотите знать, как они умерли? Я расскажу.       Она говорила, губы шевелились, складывая звуки в буквы, а буквы — в слова. Но мысли ее были далеки от этих смертей. Она всматривалась в фотографии, трогала их, но не ощущала слез Лариной. Почему? Тех детей в лесу ей было жалко, а этих — умерших — нет? Но так не бывает. Значит, тьмы действительно плеснули немало.       — Джулия, а почему так происходит с этими смертями? Почему вот так — один за другим?       Она посмотрела на ведущую, и та отвела взгляд.       — Проклятье, — равнодушно сказала она. — Я могу рассказать вам, как это убрать. Но нужна будет жертва — тот, на кого проклятие будет переложено.       Испугались, переглядываться начали. А как вы думали, дорогие мои? Придете на съемки, покажете фотографии, на всю страну расскажете о своих умерших, и найдется идиот, готовый забрать себе лишнее? Забрать ненужное.       У каждой силы есть противодействие. И когда делаешь что-то — нужно понимать, что оно легко может к тебе вернуться.       Она встала и вышла из комнаты. Девочка-администратор попыталась не дать ей вернуться в общий зал, но она отстранила ее движением ресниц, вошла внутрь и сразу увидела того, кто ей нужен.       Подошла, улыбнулась.       — На тебе остался след того, что ты с ней сделал, — сказала она ласково. — Не боишься, что она увидит этот след?       На долю секунды лицо темного мальчика изменилось. А потом — снова стало расслабленным, насмешливым, чуть ехидным.       — А ты? — спросил он вкрадчиво. — Ты не боишься?