Без судьбы

      Первую серию шоу они смотрели вчетвером. Наташа то и дело принималась материться, Юлий насмешливо хмыкал, Арсений молча уставился в телевизор и даже не пытался двигаться. А Тане было все равно: она сидела на полу, опершись спиной на ноги Юлия, равнодушно перебирала взглядом картинки на экране и была в полушаге от того, чтобы заплакать.       Ванг оказалась куда сильнее, чем они могли предположить. Испытание с багажником, которое отняло у Тани бездну сил и нервов, далось ей легко и просто. Было видно, что она сразу поняла, в какой машине спрятана женщина, и не спешит лишь по одной ей ведомой причине. А второе испытание? Ни тебе отражений, ни ритуалов, вообще ничего — понюхала кольцо и рассказала все, что было спрятано.       Но было что-то еще. Почему-то изображение Ванг в этих брюках и этой шляпе воскресило давно забытое воспоминание. «Прикурить не найдется?» И — дыхание, одно на двоих, через две вплотную прижатые друг к другу сигареты.       Все дни, промелькнувшие между испытанием с проклятием и сегодняшним просмотром, они не общались и фактически не виделись. Таня приезжала на испытания раньше всех, Ванг — позже всех. Они не курили вместе, не обменивались взглядами, не здоровались и не прощались. Что ни возьми — во всем приставка «не». Иногда Таня спрашивала себя — а хочется ли ей этого общения? И не могла найти ответа.       Нога практически перестала болеть, и это событие принесло нечаянную радость — Таня снова могла гулять. И каждый вечер она выходила из дома, медленно переставляла ноги и до поздней ночи бродила по Москве, слушая музыку и стараясь не думать. Несколько раз оказывалась рядом с баром Адама, однажды даже руку протянула к двери, но отдернула ее и поскорее ушла прочь, подальше от искушения.       — Ну что? Какие будут мнения? — Передача закончилась, и Наташа выключила телевизор. Бросила на журнальный стол несколько пачек чипсов, поставила упаковку «Будвайзера».       Юлий поверх Таниного плеча немедленно потянулся за бутылкой, открыл ее прямо о край стола и сделал несколько быстрых глотков. Арсений неодобрительно на него покосился.       — У меня мнение такое: управлением бульдозера она владеет в совершенстве, — сказал он. — Рука достанется ей.       — Рука — это неважно, — заявила Наташа, которая тоже успела открыть одну из бутылок и даже наполовину ее опустошить. — Главное не кто победит, а кого запомнят.       — Так ее и запомнят, — усмехнулся Арсений. — Разве не видно?       — Танька, а ты как думаешь?       Таня не думала никак. В эту минуту ей было плевать на «Битву», на руку и на все остальное тоже. Хотелось забиться в угол и сидеть там, и чтобы все просто оставили ее в покое.       — Нужно что-то придумать, — вместо нее ответил Юлий. — То, что я увидел на экране, мне не понравилось. Никаких слез больше, это выглядит отвратительно. Один раз — еще куда ни шло, но рыдать постоянно — значит получить имидж молодой дурочки, не владеющей собственными нервами.       — Согласна, — отозвалась Наташа и села на край стола, сверху вниз глядя на Таню. — Давай так. Нужно побольше ведьмовских штук. Подпитка энергией, амулеты, атрибуты.       — Верно, — подхватил Юлий. — Понятно, что энергию ты забираешь незаметно, но в твоей власти сделать это заметным. Допустим, делая вид, что ты получаешь ее через прикосновения.       — Я должна ходить по площадке и всех трогать? — равнодушно спросила Таня.       — Не всех. Несколько раз, я думаю, будет вполне достаточно. И еще кое-что…       Она обернулась и посмотрела на него. Весь охвачен азартом, глаза светятся, губу закусил — думает, анализирует.       — Постарайся подольше не показывать им, что нога больше не болит. Ты очень трогательная в этой своей беспомощности, надо выжать из этого максимум.       И снова его тон напомнил ей манеру общения мужа — бывшего, бывшего мужа! Безапелляционный, безжалостный, не допускающий даже тени сомнения в собственной правоте. «Зачем тебе думать? У тебя есть я — у меня это получается куда лучше».       Она вздохнула и с усилием поднялась на ноги.       — Мы закончили? — спросила у Юлия. — Я хочу выйти на воздух.       Он даже внимания особого на ее слова не обратил — только рукой махнул: иди, мол, если тебе надо. А Арсений посмотрел вопросительно: что случилось?       — Все в порядке, — заверила Таня, медленно пятясь к выходу. — Просто пойду пройдусь. Голова болит немного.       Она выскочила из квартиры, не одеваясь, — только ноги в кроссовки сунула. Лифт, лестничная площадка, и наконец воздух. Он ударил толчком в легкие, туманя голову и холодя плечи, прикрытые лишь легкой майкой.       Телефон. Где телефон?       Порылась в карманах широких джинсов, нашла. Быстро набрала номер. Гудки, еще гудки, и снова гудки.       — Слушаю.       — Идем гулять, — не спросила, но сказала Таня в трубку. — Прямо сейчас. Идем?       Джулия долго молчала, прежде чем ответить, но каким-то седьмым чувством Таня знала: она согласится. Не откажет. Так и вышло.       — Ладно, — услышала она медленное. — Только стой там, где стоишь. Я заеду.       — Нет, — возразила Таня. Ей вдруг представилось, как из Наташиной квартиры выходит Юлий, и на его глазах она садится в машину Джулии. — Приезжай к Адаму. Я буду там.       До бара она дошла пешком. Было прохладно, но осенний ветер, холодящий плечи и руки, не злил, а, напротив, как будто помогал сохранить ясность ума и сознания. Тем не менее, войдя внутрь бара, Таня с удовольствием потерла плечи ладонями.       Адам улыбнулся ей из-за барной стойки. А стоило ей подойти и забраться на стул, как перед ней тут же оказался бокал вина, вазочка с орешками и пепельница.       — Твоя нога больше не болит? — спросил Адам, подмигивая.       — Почти нет, — ответила Таня, делая глоток. Вино на этот раз было другим, чуть более сладким, с четким привкусом цветочного аромата. — А тебе не досталось в прошлый раз за то, что пустил меня сюда?       Он картинным жестом схватился за голову.       — Меня покарали, конечно, — засмеялся. — Но не слишком сильно. Не переживай.       Странно, но рядом с ним снова становилось легче. В прошлый раз он снял боль с ноги, в этот — снимал с души. Ласково, тепло, с улыбкой и многозначительным молчанием, за которым не было никакого подвоха, никакой лжи.       — Адам, — сказала вдруг неожиданно для себя самой Таня. — Скажи, а зачем тебе нужен этот бар? Я была здесь несколько раз, и тут почти всегда никого нет. Сейчас вот — совсем никого.       Улыбка на его лице стала шире.       — Ты так в этом уверена? — спросил он ласково. — Ты же здесь. Это уже — не «никого».       — Да, но…       — Я тоже уже здесь.       Джулия. Стоит совсем рядом — как она сумела подойти так тихо? На лице — как обычно, никаких эмоций. Зато оделась и правда для прогулки — в серых шерстяных брюках, высоких сапогах без каблука, в ядовито-зеленого цвета куртке. А на голове — шапка, то ли с рожками, то ли с ушками — не разберешь.       — Кофе? — предложил ей Адам.       Покачала головой, не отводя взгляда от притихшей Тани.       — Идем?       Немного жаль было оставлять вино, еще больше жаль было выходить из согревающего тепла в холод, но Таня без колебаний отодвинула бокал и слезла со стула.       — Подожди, — сказал вдруг Адам и нырнул за стойку. Через мгновение он снова поднялся, и в руках его оказался белый вязаный свитер. — Надевай. Потом занесешь как-нибудь.       Джулии это явно не понравилось, а Таня улыбнулась от еще одной порции тепла и с благодарностью натянула свитер на себя. Он, конечно же, был велик: подол оказался вровень с бедрами, а рукава пришлось закатать, зато теперь стало не страшно выходить на улицу.       — Я заеду завтра, — сказала она, улыбнувшись, и двинулась следом за Джулией к выходу.       На улице уже вступила в свои права ночь. Странно даже — когда Таня входила в бар, остатки солнечных лучей еще освещали окрестные дома и деревья, а теперь эту роль взяли на себя фонари.       Не сговариваясь, они пошли по тротуару в сторону центра. Шли молча, сосредоточенно чеканя шаги, глядя то под ноги, то куда-то вверх.       Ночная Москва открывалась перед ними многоголосьем звуков, желтым светом фар спешащих куда-то автомобилей, темным, будто нависшим над головой небом. И снова пришло это ощущение безвременья, ощущение провала между секундами, ощущение щемящей и такой холодной иллюзии близости.       И пришло вдруг в голову старое — одно из любимых, цветаевских. И Таня прочитала вслух:       Идешь на меня похожий,       Глаза устремляя вниз.       Я их опускала — тоже!       Прохожий, остановись!       А Джулия покосилась на нее и продолжила — тихо, едва различимыми звуками:       И кровь приливала к коже,       И кудри мои вились…       Я тоже была, прохожий!       Прохожий, остановись!       Это «остановись» прозвучало у нее с такой тоской, с таким отчаянием, что Таня едва удержала себя от того, чтобы взять ее под руку и стиснуть локоть.       — Любишь ее? — спросила она быстро.       — Любила… — растягивая слово, ответила Джулия. — Но это было очень давно и недолго.       Таня кивнула. Перед ней уже давно не стояло вопроса — верить или нет, она воспринимала все слова Джулии как правду, потому что чувствовала, что даже если это и ложь, даже если иллюзия — она искренне и всей душой верит в то, что говорит.       И как знать — может, в одной из прошлых жизней она действительно любила?       — Какой она была? — спросила Таня.       Джулия усмехнулась.       — Разной. В ней было много мальчишеского — такого, знаешь, порывистого, бездумного. И много женского — мягкого, теплого. Она могла два часа напролет читать стихи, а потом выругаться и замолчать до утра. Могла говорить о чем угодно сколь угодно долго. Я порадовалась, когда она решила уйти. Таким, как она, не место в человеческом мире.       Через Большую Ордынку они вышли к Москворецкому мосту. Украшенный огнями фонарей, он был похож сейчас на бесконечную дорогу в небо, освещенную по краям факелами.       — На нее слишком сильно действовали иллюзии этого мира, — продолжила Джулия. — Вся эта земная любовь, и страдания, и мучения. Она не умела смотреть на это со стороны, ей нужно было нырять с головой в каждое чувство, в каждое ощущение.       — За счастье чувствовать люди всегда расплачиваются болью, — сказала Таня. — Зато ее стихи остались в веках.       — В веках? — Джулия остановилась посреди моста и повернулась к Тане. Ее волосы, спадающие из-под шапки на плечи, растрепались на ветру, придавая ей вид настоящего хаоса. — Еще даже одного века не прошло. Откуда ты можешь знать, останутся они или нет?       Таня посмотрела на нее снизу вверх, подняв голову.       — Я и не знаю. Я могу только верить.       Губы Джулии тронула усмешка, но глаза — огромные, зеленые глаза — смотрели внимательно и серьезно. Таня протянула руку и коснулась кончиками пальцев ее холодной белой щеки.       — Почему я все это чувствую? — выдохнула она еле слышно. — Ты ведь знаешь, правда? Почему?       Она действительно ждала ответа, хоть и понимала, что его, скорее всего, не будет. Но эта ночь, и этот ветер, свистящий между ними, и эти серьезные глаза, и холод под кончиками пальцев — если уж верить, то почему бы не поверить и в то, что все это — правда, не иллюзия? Что все, что парит между ними невесомостью, — действительно существует?       Таня вздрогнула и закрыла глаза. А через мгновение ощутила на губах горячее, пылающее самым ярким в мире огнем. На секунду она перестала чувствовать собственное тело: руки, ноги, живот, бедра — все как будто замерло, как будто кровь в венах остановилась, остановилась от того, что сердце перестало посылать ее толчками вперед и вглубь, и только губы остались живыми, только в них расцветала, плела, сливалась в гроздья жара, безудержная нежность, передающаяся от кожи к коже, от влаги — к влаге.       Ветер теперь не мог проникнуть между их телами, потому что между ними больше не было ни миллиметра. И он обтекал их, он холодил ударами спину, он встрепывал смешавшиеся между собой пряди волос, и расплескивал вокруг аромат чего-то очень знакомого, и одновременно — совсем нового.       Горячие, набухшие от жара губы медленно и осторожно касались ее губ. Они едва шевелились, но каждое движение было подобно вспышке, разгорающейся с каждым разом ярче и ярче. И Тане не нужно было открывать глаза, чтобы видеть. И не нужно было спрашивать, чтобы слышать ответы. Она вбирала в себя эту невесомую нежность, она языком расплавляла ее по небу, она теснее и теснее прижималась к этому ни капли не холодному, а словно покрытому огнем телу.       И было вовсе не странно стоять вот так, закинув голову вверх, стоять с опущенными вниз руками, стоять, прижавшись всем телом к другой женщине, и собирать с ее губ медленные, спокойные, похожие на сок из раздавленной зубами ягоды, поцелуи.       Если бы Джулия захотела — Таня отдалась бы ей прямо здесь, на этом мосту, в самом центре старой Москвы, и они занялись бы любовью под равнодушными взглядами кремлевских башен, и под шум Москва-реки где-то далеко под ногами. И ветер ласкал бы их обнаженные спины, играл бы зачарованный ноктюрн на сплетенных в желании бедрах, и царапал бы искаженные в крике, искривленные от яростной страсти рты.       Но жар ушел, оставив на губах лишь воспаленное чувство нежности. Таня открыла глаза. Джулия не шевелилась, она смотрела на нее сверху вниз, смотрела так, как смотрят на невиданное раньше открытие — удивленно, восхищенно, с толикой страха в самом центре черных зрачков.       Ветер налетел снова, и от его дыхания пряди волос коснулись Таниного лица. От них пахло свежестью морского бриза, пахло золотом Исаакия, пахло желтыми осенними листьями.       А потом все закончилось. Мгновение — и взгляд снова стал равнодушным, и Джулия качнулась назад, отстраняясь, а Таня подавила в себе острое желание не отпустить, последовать за ней, чтобы еще на одну украденную секунду продлить это ощущение горячего тела рядом.       — Давай купим кофе? — выдохнула она хриплым, непослушным, почти неподвластным ей теперь голосом. — Я хочу большой стакан горячего кофе из «Старбакса». С имбирным сиропом.       Джулия нервно рассмеялась. Видно было, что она уже практически пришла в себя, и ей нужно буквально несколько секунд, чтобы вернуться в себя полностью. И Таня подарила ей эти столь необходимые секунды. Она заправила волосы за уши, приглаживая их, одернула свитер — хоть в этом и не было никакой необходимости — и, замерев от собственной смелости, взяла Джулию за руку.       Так они и пошли — медленно, тихо, не глядя друг на друга, но держась ладонями и грея друг о друга холодные пальцы.       А потом была ночь, полная заманчивой и сладкой тишины, полная медленного блуждания по темным улицам, горячего кофе в высоких стаканах, случайных и заставляющих замирать на мгновение касаний друг друга. Ночь, в которой ни одна из них больше не произнесла ни слова, ночь, в которой это безмолвие сказало им друг о друге куда больше, чем мог бы сказать самый откровенный и самый честный разговор.       Когда же сонный рассвет окрасил верхушки деревьев и окна домов, и застал их сидящими на лавочке Пушкинского бульвара, кутающимися от холода в свои не согревающие больше одежки, Таня спросила:       — Мы увидимся снова?       И Джулия долго молчала, прежде чем уголок ее губ дрогнул, а потом дрогнул другой, и губы на мгновение — на одно маленькое, мимолетное мгновение! — раскрылись в улыбке.       — Да.