Без судьбы

      Очень хотелось согреться и лечь спать. Несмотря на волшебство прошедшей ночи, несмотря на волны радости, растекающиеся по телу, Таня чувствовала, как сильно устала. Она шла домой, улыбаясь, едва касаясь асфальта подошвами кроссовок. Шла, засунув руки в рукава свитера, согревая их таким образом, и думая о том, что отдаст Адаму что угодно, лишь бы оставить этот свитер себе.       Нога не болела совершенно. Таня легко преодолела несколько лестничных пролетов и замерла. На ступеньках сидел мрачный, нахмуренный, бесконечно злой Юлий.       — Привет, милая, — он поднялся ей навстречу, но она не спешила подходить. — Что же ты остановилась? Открывай дверь, зайдем внутрь. Я так давно тебя здесь жду, что даже замерз немного.       Таня поежилась, но все же сделала шаг. Юлий ухватил ее за ворот свитера и швырнул к двери.       — Открывай, радость моя, — приказал ласково. — Давай.       — Я не хочу, — почему-то Таня в этот момент беспокоилась куда больше за свитер, нежели за собственное тело. — Уходи, Юлик. Пожалуйста.       — Вот это вряд ли.       Он одной рукой крепко прижал ее к двери, а другой быстро и бесцеремонно обшарил карманы джинсов. Достал ключи, открыл дверь, втолкнул Таню внутрь квартиры.       — Идем, дорогая, — приговаривал он, пинками загоняя ее в комнату и не слушая возражений. — Идем, расскажешь мужу, где тебя носило всю ночь, кем от тебя пахнет и как ты вообще дошла до жизни такой.       В такие моменты Таня не могла сопротивляться. Жизнь с бывшим мужем научила ее, что чем меньше сопротивляешься, тем меньше боли тебе причинят. Если мужчина говорит «иди» — надо идти. Если он говорит «расскажешь» — значит, придется рассказывать.       Юлий втолкнул ее в комнату и сразу, с порога, ударил по лицу. От удара она отлетела на диван, зажимая ладонями щеку. Синяка не будет, конечно, — бить он умел, но кожа все равно горела огнем от боли.       — Рассказывай, — велел он, присаживаясь рядом с лежащей Таней на край дивана и глядя в ее глаза ледяным холодом. — Давай.       Она сжала зубы. Губы шевелились, но зубы оставались тесно сжаты между собой.       — Я… не хочу…       Он продолжал смотреть. И этот его взгляд буравил сердце, разрывая все внутри к чертовой матери, на ошметки, на мелкие части. Таня понимала: еще немного — и она разомкнет губы, и зубы разожмутся сами, и она скажет ему, скажет все.       Но что-то в этот раз было иначе. Может быть, тень прошедшей ночи придавала сил, а может, то, что зрело в груди долгие годы, наконец прорвалось наружу, но Таня поняла вдруг: все. Так дальше нельзя. Нельзя, нет. Невозможно.       И, взорвав в себе какие-то старые нагромождения чужой правды, чужой воли, чужой силы, она сжала кулаки и бросилась на Юлия.       Она кричала, царапалась, била его по лицу. Он хватал ее руки, пытался отстраниться, но ничего не получалось: она была сейчас вся — тигрица, звереныш, защищающий самое ценное, самое дорогое.       Стены плыли перед ее глазами. Они с Юлием упали на пол, сплетясь в немыслимый клубок. И в этом мужчине, который пытался — уже который раз! — подчинить ее себе, Таня видела всех, кто был до него. Каждого, кто брался решать за нее, указывать ей, навязывать ей ненужную, пустую жизнь. Жизнь не ее — нет! Какого-то совсем другого человека, за которого все они ее принимали.       Она ударила его еще раз и вскочила на ноги. Он лежал на полу — злобный, пораженный, растерянный. И она смотрела на него сверху вниз.       — Уходи, — сквозь зубы прошипела Таня. — Прямо сейчас. Уходи!       И он подчинился. Тяжело поднялся, выругался сквозь зубы и ушел, изо всех сил захлопнув за собой дверь. Этот звук прозвучал как гром в утренней тишине квартиры и забрал у Тани остаток сил. Она сползла на пол, легла, свернувшись в клубочек, и громко, горько, не сдерживаясь, зарыдала.       Она сама до конца не понимала, что именно оплакивает. Может быть, еще одну часть прошлого, отколовшегося сейчас от нее с громким стуком? Может быть, всю свою нелепую и дурацкую жизнь, которую, оказывается, можно было прожить совсем по-другому. А может, свою веру в любовь этого юного и красивого мальчика, который на поверку оказался совсем не таким, каким она его видела.       Так она и заснула — на полу, обхватив собственные плечи руками, пряча лицо в широком вороте огромного белого свитера.       Проснулась от мелодии звонка. Долго пыталась найти телефон — оказалось, что в пылу драки она швырнула его в Юлия, и теперь он валялся под столом со свежей трещиной посреди экрана. Подползла, жмуря уставшие глаза, и ответила на звонок.       Звонила Катя.       — Тань, привет. Слушай, у нас тут форс-мажор случился, и съемку со среды перенесли на завтра. Будет выездное испытание, поэтому собираемся у павильона в восемь.       Таня молчала. Катины слова по отдельности были понятны, но вместе в общий смысл никак не складывались.       — Тань, ау? Ты меня слышишь? Поедешь со всеми на автобусе или своим ходом будешь добираться?       Своим ходом… Она вспомнила, что те счастливцы, у которых были собственные машины или машины друзей, на выездные испытания приезжали позже, минуя тряску в маленьком студийном автобусе.       — Я со всеми, Кать, — просипела она в трубку и не узнала собственного голоса. — В восемь. Завтра. Я поняла.       — Что случилось? — Катин голос моментально стал встревоженным. — Тань, что с тобой? Хочешь, я приеду?       — Нет. Нет, Кать. Спасибо.       — Подожди, — сказала вдруг Катя, и Таня застонала сквозь зубы. — В общем, так. Я заеду за тобой завтра на машине и сама тебя отвезу. В половине девятого спускайся вниз. До завтра.       В трубке раздались гудки. Перезванивать, спорить, что-то менять — на это у Тани не было сил. Поэтому она просто выпустила телефон из слабой руки, позволив ему снова упасть на пол, и неуверенными шагами добралась до дивана. Упала лицом вниз, закрыла ладонями голову и отключилась.       В следующий раз ее снова разбудили звуки. Однако теперь это был не звонок телефона: подняв голову и кое-как размяв затекшую шею, Таня поняла — звонили в дверь. Она с трудом стащила себя с дивана, доковыляла до двери и распахнула ее не глядя.       — Таня! Боже мой, на кого ты похожа? Что случилось?       Катин голос молотками бил по черепу и только усиливал боль. Таня попыталась разомкнуть губы, но ничего не вышло, и она просто качнула головой.       — Я поняла. — Катя аккуратно взяла ее за плечи и повела в комнату. Там схватилась на подол свитера и потянула вверх.       Таня дернулась, шипя, словно кошка.       — Не бойся, — мягко сказала Катя. — Просто снимем его и положим рядом, ладно? Тебе нужно в душ. Для этого надо снять одежду.       Она заговорила короткими фразами, и это сработало: Таня подняла руки и позволила ей стянуть с себя свитер, а за ним и футболку. Потом настал черед джинсов и обуви, и вскоре Катя действительно помогла Тане залезть в ванну — прямо в нижнем белье — и принялась поливать ее из душевой лейки прохладной водой.       Вода стекала по лицу, плечам, груди. Ее легкая прохлада как будто уносила с собой в слив весь кошмар и ужас сегодняшнего утра. Вначале стало можно дышать, потом молотки в голове притихли, а следом и губы разомкнулись наконец, и появилась возможность говорить.       — С-с-спасибо, — проговорила Таня сквозь дрожь и забрала у Кати лейку. — Дальше с-с-сама.       Катя кивнула и вышла из ванной, закрыв за собой дверь. Таня же долго еще поливала себя холодной водой, прогоняя остатки кошмара, и только когда сердце забилось ровно, выключила душ.       Собираться пришлось быстро: Таня натянула первые попавшиеся на полке черные брюки, серую кофту. Покосилась на стоящую в углу палку и решила взять и ее — нога пока не болела, но как знать, что будет к вечеру. Сушить голову и краситься времени уже не было: Катя нетерпеливо посматривала на часы и постукивала носком туфли по полу.       Наконец они вышли на улицу и сели в машину. Катя ни о чем не спрашивала — только все сильнее и сильнее давила на педаль газа, обгоняя автобусы и стремясь поскорее выскочить на трассу.       Таня поковырялась в сумке, достала косметичку и попыталась привести лицо и волосы в порядок. Это оказалось сложной задачей: после вчерашней драки на щеках остались-таки следы, пусть едва заметные, но они были. Пришлось долго прятать их при помощи пудры, и в результате Танино лицо стало бледным-бледным, почти таким же, как у…       Джулия. Таню с ног до головы залило теплом и нежностью. Как она могла забыть? Новое испытание — это же значит, что совсем скоро она ее увидит и, возможно, даже услышит. И сможет постоять рядом, вдыхая упоительный запах, — такой, каким он был вчера.       — У тебя можно курить? — спросила Таня, нашаривая в сумке сигареты.       — Ради бога, — откликнулась Катя весело. — Ну что? Ты уже пришла в себя?       Таня приоткрыла окно машины и закурила. Ей не хотелось разговаривать, но Катин поступок требовал хотя бы элементарной человеческой благодарности. Если бы не она, «Битва» для Тани сегодня была бы закончена.       — Да, — сказала она, глубоко втягивая в себя дым. — Спасибо тебе, Кать. Если бы не ты…       Она не стала договаривать: и без того все было ясно. А Катя попросила:       — Расскажи, что произошло. Тебя кто-то обидел?       — Нет, — Таня качнула головой. Говорить всю правду она не хотела. — Просто вчера, похоже, закончились отношения, на которые я возлагала немало надежд. Он… Он оказался не тем, кем я его себе представляла.       Катя покосилась на нее.       — Он?       Свет и тьма, опять она намекает? Ну что ж ей так неймется-то, а?       — Он, Кать. Мы собирались пожениться после шоу. Теперь никакой свадьбы не будет.       Это была правда, но, конечно, не вся.       — Почему так вышло? — спросила Катя.       Таня с грустью посмотрела в окно.       — Когда-то все проходит. Видимо, мы слишком мало понимали друг о друге, только и всего.       — Да, — Таня услышала тяжелый вздох с Катиной стороны. — В этом зачастую и заключается причина всех бед. Мы слишком торопимся принимать решения, не успев толком узнать другого.       В ее словах явно звучало что-то личное, что-то сокровенное, но Тане не хотелось спрашивать, не хотелось углубляться. Поймав внутри себя это ощущение растекающегося по жилам жара, она больше всего на свете хотела сохранить его подольше. Молчать, смотреть в окно на проносящиеся мимо деревья, курить одну за другой горькие сигареты и думать, думать, представлять, как все могло бы быть, как все, возможно, будет, и как ей хотелось бы, чтобы все было.       Остаток пути они проехали в тишине и молчании. Катя припарковала машину рядом со старым деревенским домом и дернула ручник. Таня улыбнулась ей и вылезла наружу, поискав взглядом машину Джулии. Машины не было. Был автобус, были автомобили администраторов и ведущей, был фургон операторов, но светло-синей машины со смешной наклейкой на заднем стекле видно не было.       — Кать, куда мне идти? — Таня оглянулась, но Кати рядом уже не было.       Пришлось идти к автобусу. Идти со страхом, плещущимся в груди, потому что было ясно: кроме встречи с Джулией, которой она так желала, ее ждет еще одна встреча, куда менее приятная.       Они столкнулись у самого входа в автобус: стоило Тане шагнуть на первую ступеньку, как прямо над ней оказался Юлий. Спокойный, довольный, улыбающийся Юлий.       — Привет, — он протянул руку и погладил ее по плечу, вынуждая сделать шаг назад. Спустился, встал совсем рядом. — Все хорошо? Пришла в себя?       Поразительно: как будто и не было вчерашнего утра, не было драки, не было ничего. Как будто Юлик снова стал Юликом — добрым, ласковым парнишкой, нежно любящим и любимым. Вот только царапина на его шее, едва заметная взгляду, напоминала: нет. Нет. Все это было, было.       — Дождись меня после испытания, — попросил он. — Нам надо поговорить.       И снова пришлось собрать в груди все мужество, всю отвагу, чтобы ответить:       — Я не хочу с тобой разговаривать. Не сегодня.       Она осторожно обошла его, молчащего, и поднялась по ступенькам в автобус. Вдалеке, на самом последнем сиденье, она увидела Джулию. И больше не видела никого.       Тело замерло. Двинуться не было никакой возможности, зато глаза зажили своей, отдельной жизнью, впиваясь взглядом, лаская им и белую кожу лица, и длинные черные ресницы, и даже шапочку — ту же самую, в которой она была той ночью.       — Ты рада? — спросила Таня взглядом, не произнося ни слова, ни звука.       — Да, — ресницы чуть дрогнули. — Я рада.       — Я хочу снова коснуться тебя. И ужасно боюсь этого.       — Знаю, — уголок губ приподнялся в легкой усмешке и тут же опустился снова. — Я тоже.       — Можно я?..       — Нет. Не сейчас. Позже.       Таня улыбнулась. Развернулась и вышла из автобуса, не обращая внимания на Арсения, который шел за ней и, кажется, что-то спрашивал. Отошла в сторонку, дрожащими пальцами вынула пачку сигарет, закурила.       — Танюш, все хорошо?       Баба Катя подошла и встала рядом, с подветренной стороны. Улыбнулась тепло и ласково — и правда, как бабушка.       — Да, — выдохнула Таня вместе с дымом. — Да, я просто… Просто тяжелая ночь была. Но все хорошо, да.       Баба Катя кивнула и погладила ее руку от локтя к плечу и обратно.       — Ты смотри, осторожней. Нельзя так впечатлительно ко всему относиться, может же и сердечко не выдержать.       — В смысле? — удивилась Таня. По ее затылку будто холодная вода протекла.       — Я про испытания, — терпеливо, будто глупой внучке, объяснила баба Катя. — Я же вижу, как ты переживаешь всякий раз, все через себя пропускаешь. Вот и говорю: осторожней. А то мало ли, знаешь.       Таня засмеялась. Нет, все в порядке. Это она что-то опять придумывает себе: откуда баба Катя может знать?       — Все хорошо, — повторила она, улыбаясь. — Не беспокойтесь, правда.       На испытание ее пригласили последней. А когда съемка закончилась, и дочка героини испытания наконец перестала задавать свои дополнительные вопросы, и Таня вышла из дома на улицу и посмотрела по сторонам — Джулии уже не было.       — Она уехала давно, — ответила Катя, когда Таня разыскала ее, курящую вместе со звукорежиссером, и задала свой вопрос. — За ней приехала какая-то женщина и увезла. Если хочешь, я могу подкинуть тебя домой, только придется подождать — мы еще не все закончили.       Таня кивнула и отошла в сторону. Глаза стали влажными, а в сердце снова появилась тоска. Выходит, нет? Неправда? Снова неправда? Идиотская игра в «поймай меня, если сможешь»?       Или она просто в очередной раз все неверно поняла.