Без судьбы

      Сообщение пришло, когда они с Катей уже приближались к Москве. Пиликнул в сумке телефон — как еще работает после таких полетов! — и Таня прочла на потрескавшемся экране: «Жду тебя у Адама».       Жду у Адама. Жду тебя у Адама.       Она перечитывала сообщение снова и снова и не могла сдержать улыбки. Значит, все правильно? Значит, она поняла все верно?       Засмеялась счастливым смехом и посмотрела на Катю. Хмурую, озабоченную чем-то Катю.       — Что с тобой? — спросила ласково. Она была так счастлива, что готова была поделиться этим ощущением со всем миром.       — Устала, — объяснила Катя. — И Ванг эта опять… Напугала ребенка.       — Напугала? — удивилась Таня. — Мне она не показалась напуганной.       Катя вздохнула.       — Прикури мне сигарету, пожалуйста, — и, пока Таня прикуривала, продолжила: — Ты просто ее видела уже успокоенной. А я видела рыдающей и бьющейся в истерике.       — А что она ей сказала-то? — спросила Таня, вставляя сигарету между Катиных губ.       — Спасибо. Я всего не слышала, но она точно сказала ей, что носить вещи мертвого отца — плохая идея, что именно из-за этого у нее нет и никогда не будет парня. Представляешь? Сказать такое полненькой девочке — это фактически устроить ей психоз на всю оставшуюся жизнь.       Таня поежилась. Неужели Джулия правда это сделала? Неужели действительно так сказала?       — Она часто говорит подобное на испытаниях, — подтвердила Катя. — Будешь смотреть по телевизору — удивишься. Такое ощущение, что люди для нее — пыль под ногами.       — Может, она притворяется? — тихо спросила Таня.       Катя засмеялась, стряхивая пепел через опущенное стекло окна.       — Ага. А на самом деле она — нежный цветочек. Тань, я тебе уже говорила и еще раз повторяю: осторожней с ней. Я думаю, она просто злая тетка, обиженная на весь мир, только и всего.       Таня покачала головой и притихла. Не стала возражать. Но правда была в том, что она считала иначе. Нет, не нежный цветочек — что вы, откуда. Скорее что-то острое, колючее, жалящее. Но жалящее именно туда, куда нужно.       Что плохого в том, что она сказала девочке? Может быть, это просто правда, вот и все? Та правда, которую обычно прячут, прикрываясь ложным чувством любви и заботы и делая тем самым из человека — да и из себя тоже! — нравственного инвалида.       И она не злая, нет. Злая не стала бы тратить свое время на глупую ведьму, чтобы объяснить ей про пиковую даму. Пусть неясно, пусть только образами — но кто сказал, что правда должна включать в себя руководство к действию? Кто сказал, что нужно брать человека за руку и вести его туда, где ему будет хорошо? Ведь именно этим занимались окружающие Таню люди всю ее сознательную жизнь. И что вышло?       А вышло то, что только теперь, прожив чертову кучу лет, она начала учиться ходить сама. Робко, несмело, тяжело ступая — но сама!       И в этот момент, ровно в этот, сидя в машине, едущей с огромной скоростью в сторону Москвы, Таня поняла: она не хочет никакого пиара. Ей не нужна никакая победа. Ей не нужны деньги, слава и любовь клиентов. Все это было — Наташино, Юлика — чье угодно, но только не ее. Ей нужно другое.       Доехать до бара, войти внутрь. Обнять Адама за шею и подышать в его теплое плечо. Попросить налить ей два бокала вина и, держа их в руках, уйти в кабинет. А там — Джулия, которая улыбнется ей навстречу, и возьмет бокал из ее рук, и коснется на мимолетную секунду пальцами. И они будут долго сидеть рядом, пить вино и молчать. Потому что, как бы странно это ни звучало, как бы глупо это ни выглядело, — оказалось, что Дух Хаоса — или как там? Ночная Швабра? — это единственный человек в этом мире, который не стал указывать Тане направление, а всего лишь дал ей карту.       С Катей она попрощалась за два квартала до бара. Махнула рукой, выскочила из машины и почти побежала по улице, не обращая внимания на ноющие мышцы ноги.       «Я жду тебя у Адама».       «Я жду ТЕБЯ у Адама».       «Я жду тебя».       Это стучало в висках, это плескалось в груди, это отдавалось эхом в глаза и уши. И, толкая дверь в бар, Таня улыбалась, счастливая.       Намеченная программа дала сбой сразу же: Адама за стойкой не оказалось. Таня даже перегнулась через нее, улеглась животом и посмотрела: нет, внизу его тоже не было. Зато из кабинета доносился какой-то шум.       Она подошла и осторожно отдернула занавес.       Вначале она увидела Джулию — порозовевшую, сидящую в кресле с поджатыми ногами и чашкой в руках Джулию. А потом Адама — улыбающегося ей своей обычной мягкой улыбкой. И — не удержалась — шагнула к нему, уткнулась носом в плечо и сомкнула ладони на спине.       Джулия молча смотрела на них: Таня чувствовала ее взгляд, но отстраняться не спешила. Только вдоволь насытившись его теплом, сделала шаг назад и посмотрела в глаза.       — Я ведь ничего у тебя не забрала, правда? — спросила серьезно.       И он ответил так же серьезно:       — Правда. Скорее отдала, и немало.       Улыбнулся и вышел, оставив их одних.       — Нормальные люди назвали бы это сумасшествием, — сказала Таня, присаживаясь на подлокотник кресла и ощущая, как начинает кружиться голова.       — Нормальные люди — не такие уж нормальные, как им кажется, — усмехнулась Джулия, глядя на нее снизу вверх. Ее немыслимая шапочка — то ли с рожками, то ли с ушами — немного съехала на бок, прочерчивая на лбу косую линию.       Таня улыбнулась. Ее рука лежала на спинке кресла, от которой до спины Джулии было всего несколько сантиметров. Их бока почти соприкасались, и со стороны могло бы показаться, что одна обнимает другую.       — Можно? — губами спросила Таня.       Усмешка исчезла с губ. В глазах — глубоких, безумных — заплескалось волнами сомнение.       — Пожалуйста, — попросила она снова, растягивая букву «а». — Пожа-алуйста.       Как молитва, как вечный завет, как безудержная мольба.       — Ты сделаешь это, и пути назад не будет, — она едва разбирала слова из-за набирающего силу шума в ушах. — Ты понимаешь?       — Нет, — выдохнула сквозь приоткрытые, пылающие жаром губы. — Это тебе кажется, что он был. Я-то с самого начала знала, что нет.       Она протянула руку и медленным, тянущим движением стянула шапочку с ее головы.       Волосы немного растрепаны — лежат неровно, дыбятся прядями. Высокий лоб блестит от света, отражающегося в тысячах камней люстры. А в глазах — горячо-горячо, как будто вспыхнут сейчас огнем и поглотят все без остатка.       — Скажи мне это, — улыбаясь, попросила Таня. Ее пальцы остановились в сантиметре от волос Джулии — дрожащие, жадные, нетерпеливые пальцы. — Скажи, как говорила тогда.       — Ларина, остановись.       Воздух прорвался между губ торжествующим толчком, в такт застучавшему чаще сердцу. И пальцы коснулись нежной гладкости волос.       Таня едва сдержала радостный стон. Ее пальцы гладили эти светлые пряди, перебирали их, зарывались вглубь, создавая немыслимый беспорядок и тут же возвращая все на свои места. Она ощущала где-то там, внутри, теплую кожу головы, а еще глубже — отчаянно рвущуюся по жилам кровь, горячую кровь, живую.       Джулия закрыла глаза. Она чуть-чуть шевелилась под движениями Таниной руки, и это было так естественно, так правильно. Легкий толчок — и она закидывает голову назад, открывая жадным глазам порозовевшее лицо, тесно сжатые губы, причудливые тени ресниц. Пряди разглаживаются снова — и она едва заметно ведет шеей, следуя за ладонью, принимая ее ласковую нежность.       — Джу-ли, — прошептала Таня едва слышно. — Джу-ли.       Ей вдруг захотелось увидеть. И Джулия услышала, и открыла глаза.       Они смотрели друг на друга, и невозможно было поверить в то, что это — просто взгляд, очередной взгляд из тех, которыми в совершенстве владела Джулия. Никакого притворства, никакой позы, никакой насмешки. Никакой косметики — она исчезла куда-то, растворилась, впиталась в кожу. Никакой краски. Только безудержная зелень, обрамленная коричневой радужкой и прозрачными ресницами.       Никакого страха — только нежность, только невесомая нежность, проникающая в межреберье и растекающаяся по телу.       — Улыбнись мне, — попросила Таня. — Улыбнись, чтобы это было только мое. Я хочу… Я хочу забрать это себе.       Уголок рта дрогнул, через мгновение дрогнул другой, и губы вдруг раздвинулись, обнажая самый краешек зубов, раздвинулись в тихой, невесомой, почти невидимой, но все же улыбке.       И стало жарко. Они читали в глазах друг друга все, что не могли сказать вслух, и счастье с несчастьем сплеталось в единое целое, закручивалось узелками и отдавало ударами в груди.       Больше не существовало ни одной, ни другой. Как будто дыхание, толчками выплескивающееся из губ, стало на эти секунды общим, и когда одна выдыхала, другая делала вдох. Как будто кожа, раскаленная, жаркая, требующая и кричащая от нетерпения, таяла на глазах, обнажая самое глубокое, самое сокровенное — и тоже одно на двоих.       И аромат этой — теперь уже общей — кожи укутывал их от пальцев ног до макушки, обнимал за плечи и ласкал душу, будто самый трепетный и самый нежный любовник.       А потом Джулия протянула руку и коснулась пальцами ее ладони.       — Джу-ли… — в этих нескольких буквах было так много, что сердце зашлось, а дыхание сбилось с ритма. Хотелось кричать это во всю мощь охрипшего голоса, хотелось рыдать горечью и отчаянием, хотелось хохотать безудержным восторгом и счастьем.       Пять букв — и над головой беспредельное небо, и чайки, ликующие, возвещающие о вечности. Пять букв — и тело то погружается в пучину боли, то взлетает выше звезд, выше свободы, выше самого великого наслаждения. Пять букв — и сжимаются пальцы в кулаки от желания, страшного, неиссякающего желания коснуться. Коснуться на мгновение, на сотую долю мгновения, на тысячную, но ощутить, ощутить, что она — живая, она действительно существует, и дышит, и что ее кожа может быть по-настоящему теплой, по-настоящему живой.       — Ларина, остановись.       Она сказала это снова, и этот дрогнувший голос вкупе с прикосновением жаркой ладони сломал последнюю грань, стер ее из памяти мироздания и не оставил от нее ничего.       Таня наклонилась и нашла губами горячие губы.       Нет, это не было тем — первым — поцелуем на мосту. Это не было и теми поцелуями, которые она не раз представляла себе в пугающих, бесстыдных снах. Это было как будто впервые, как будто нет в мире ничего более правильного, чем погружаться губами во влажность горячих губ, чем касаться кончиком носа нежной кожи щеки, чем втягивать в себя упоительно-сладкое дыхание и возвращать свое собственное обратно.       Их ладони по-прежнему касались друг друга. Но теперь к ним добавилось сплетение пальцев, которые врывались, ласкали, сжимали и никак не могли остановиться. Джулия выдохнула что-то сквозь поцелуй, кажется, это было что-то похожее на «Ларина», и коснулась языком Таниных губ.       И губы раздвинулись под мягким движением, движением-просьбой, движением-вопросом. И впустили в себя горячее, яркое, отбирающее остатки разума, ласкающее быстрыми толчками, покрывающее губы сладким эхом желания и проникающее внутрь воспаленного готовностью рта.       Таня отстранилась на секунду, разрывая поцелуй. Посмотрела в открывшиеся ей навстречу глаза. И задохнулась от невозможности выразить, высказать, объяснить.       Джулия за руку притянула ее к себе и поцеловала снова. С силой, с жаром, придерживая ладонью затылок и не давая больше сбежать. А через мгновение — отпустила, посмотрела с каким-то священным ужасом во взгляде, и вдруг одним движением оказалась уже на ногах, далеко, где-то в углу комнаты.       Таня сползла с подлокотника в кресло. Кресло, обнявшее ее тело своим теплом — теплом Джулии.       — Самое время спросить, увидимся ли мы снова, — сказала Джулия хрипло, судорожно приводя в порядок волосы на голове и не отрывая взгляда от сжавшейся в кресле, дрожащей Тани.       — Я не буду спрашивать. Только… Давай уйдем отсюда? Потому что… Потому что еще немного — и я не буду спрашивать не только об этом.       Они вышли из кабинета, стараясь держаться подальше друг от друга. Не поднимая глаз, дошли до двери — вначале Таня, а следом — где-то за спиной — Джулия. И возможно, ей показалось, возможно, просто послышалось, но как будто прошелестело где-то сзади голосом Адама насмешливое:       — Ну конечно, перверсия. Что же еще?