Без судьбы

      — Ну хорошо, а Пушкин?       — Пушкин? У него были такие, знаешь, стеклянные глаза. Прозрачные. И удивительный голос. Любил, проснувшись утром, стрелять из пистолета в стену. Придурок, в общем, как и все мы.       — А Лермонтов?       — У нас что, частный урок истории? Если я отвечаю на твои вопросы — тебе тоже придется отвечать на мои.       — Я готова, спрашивай.       Они шли по парку Горького, вдоль реки, все ближе и ближе подходя к Нескучному саду. Джулия вертела в руках маленький мячик с выгравированной на боку руной. Татьяна куталась в кофту — прохладный ветер снова был их спутником в этот вечер.       — Что случилось с тобой год назад? — спросила Джулия и подбросила мячик вверх. Татьяна поймала.       — Год назад муж отвез меня к Наташе в центр, и она объяснила то, что со мной происходило. Твоя очередь. Зачем ты стала мне помогать? Тебе же плевать на все и всех.       Теперь Татьяна подбросила мячик, и Джулия перехватила его в воздухе, сжала пальцами.       — Мне было интересно, как ты умудрилась за свою недолгую жизнь нахватать в себя столько тьмы.       Мячик снова взлетел вверх и приземлился в Татьяниных ладонях.       — Зачем ты связалась с Далецким?       Татьяна остановилась и принялась крутить мяч пальцами.       — Так просто на это не ответишь, — сказала она.       Джулия молча смотрела на нее.       — Когда тьма вошла в мое сердце, это принесло очень много всего. Начали разглаживаться морщины, кожа стала молодеть. Я смотрела на себя в зеркало и не понимала, что происходит. Это было медленно, но слишком очевидно, чтобы этого не замечать. И…       — И тебя это захватило, — подсказала Джулия. Странно, но ей было по-настоящему интересно.       — Да, — кивнула Татьяна. — Судьба как будто давала мне еще один шанс, возвращала потерянные годы. А Юлик… Он же младше меня больше чем на десяток лет. Я поначалу не поверила, но…       — Но потом позволила себе поверить.       — Да. Наверное, мне слишком сильно хотелось, чтобы его чувства были правдой. И я позволила себе вовлечься в эти отношения, позволила себе влюбиться в его молодость и красоту.       — И в сексуальность, — насмешливо добавила Джулия.       Татьяна одним движением приблизилась к ней и посмотрела на нее снизу вверх. Накинутый на голову капюшон чуть сдвинулся назад, открывая взгляду спутанные пряди волос на макушке.       — И в сексуальность, — тихо подтвердила она, забираясь пальцами в карман куртки Джулии и оставляя там мячик. — Вот только теперь я понимаю, что все это было — эрзац, ненастоящее.       Джулия сделала быстрый вдох. Она с удивлением обнаружила, что ее тело снова откликается на эту близость, начинает подергиваться под взглядом этих внимательных глаз, а ноздри сами собой расширяются, стремясь вобрать в себя как можно больше запаха.       — Я любила в нем свою молодость, — продолжила Татьяна тихо. — И свою красоту. И свою сексуальность. Он был как зеркало, в котором я отражалась, — не та я, которая есть сейчас, а другая — гораздо моложе.       Она так серьезно все это говорила, так строго звучали ее слова, как будто она сама себе ставила диагноз, выносила приговор. Это было странно и необычно — ведь люди в большинстве своем способны ставить диагнозы кому угодно, но только не себе.       — Ты боишься? — спросила Джулия. — Поэтому ты боишься отпустить тьму? Боишься снова стать старой?       Татьяна усмехнулась и отвернулась от нее, отходя к ограждению. Положила на него ладони, посмотрела вниз — на реку. Джулия не двигалась, только смотрела.       — Наверное, и поэтому тоже, — услышала она. — Но в большей степени по другой причине. Я чувствую, что недалек тот час, когда я узнаю себя настоящую, и я действительно боюсь этой встречи.       Она обернулась, и на лице ее заиграла улыбка.       — Слишком много вопросов вместо одного, — прищурившись, заявила она. — Твоя очередь! Расскажи мне еще.       Но Джулия не хотела рассказывать. Она молча пошла дальше, зная, что Татьяна в несколько шагов догонит и пристроится рядом, и примет ее молчание, и не будет пытаться больше заговорить.       Так удивительно. На пороге конца встретить среди живых человека, который способен не задавать вопросов, не требовать и даже не просить. Который может вот так идти рядом, распространяя вокруг себя тепло, и пинать кончиками туфель попадающиеся на пути зрелые каштаны.       У Андреевского моста Джулия снова остановилась и посмотрела на Татьяну. Надо уходить, надо прощаться, иначе мысли, которые снова полезли в голову настойчивыми уколами, до добра не доведут.       — Хочешь сбежать? — Татьяна улыбнулась понимающе.       — Хочу, — призналась Джулия.       — Иди, — она шагнула, оказавшись очень близко, слишком близко. — Если действительно хочешь.       — А чего хочешь ты? — вопрос вырвался прежде, чем Джулия поняла, ЧТО она спрашивает. Но назад пути не было. Татьяна вспыхнула глазами ей навстречу и придвинулась еще ближе. И в этих глазах Джулия без труда прочитала все о ее желаниях. И, как обычно, сотая доля чужих ощущений проникла в нее, распределяясь по телу и мыслям. Или уже не сотая?       — Я хочу потрогать тебя, — сказала Татьяна, чуть двинув рукой, но оставив ее на месте. — Вот только… Я вижу, что ты еще не решила, нужно ли тебе это. А если я начну, то уже не сумею остановиться.       Это прозвучало так искренне, так обнаженно-беззащитно, что у Джулии дыхание перехватило. Серьезно? Эта девочка заботится о ней? Думает о ее желаниях и ее решениях?       Впрочем, она права: решения и правда еще нет. Можно поддаться напору ощущений, можно послушать Адама, можно, в конце концов, просто переспать с ней — так же, как она делала это со многими до нее.       — Я просто не уверена, что…       Холодная ладонь коснулась ее губ, прерывая. Джулия подняла брови. Серьезно? Да?       — Не объясняй, — улыбнулась Таня, не убирая ладони. — Я все понимаю. Правда.       И, черт возьми, она действительно понимала! Джулия смотрела на нее, пытаясь найти подвох, найти притворство, и не находила. Эта женщина — юная совсем, птенец еще на фоне вечности — правда понимала! И убрала ладонь ровно в тот момент, когда Джулия разомкнула губы.       — Я думала, что не умею удивляться, — сказала она тихо. — Но, похоже, все еще умею. И — да, мы увидимся снова. И — нет, не нужно меня провожать. И…       Она замолчала на секунду, думая: сказать или не стоит? И сказала:       — И да, я тоже буду думать о тебе этой ночью.       Она не стала дожидаться ответа, ей не нужен был ответ — все легко читалось и так. Но, уходя сначала вниз, под мост, а потом вверх — по ступенькам, она ощущала каждой клеточкой кожи взгляд, направленный на ее спину. Взгляд, полный нежности. Нежности и…       И чего? Джулия не остановилась, а лишь ускорила шаг, запахивая на груди куртку, как будто пытаясь защититься ее тканью от чего-то пугающего. И чего еще? Любви? Да нет, какой еще, к чертовой матери, любви? Сексуальное желание — да, полно, выше крыши. Нежность — конечно. Тепло — безусловно. Но той магической составляющей, которая объединяла это в одно, которая складывала это в кусочки мозаики, делая единым целым, — ее не было.       Она вздрогнула всем телом и еще больше ускорила шаг. В голову полезли воспоминания. Брысь. Брысь, проклятые, отстаньте. Не хочу, не хочу, не нужно мне это, не хочу!       Поздно. Они прорвались сквозь завесу — как же она не заметила, что они уже много часов пробивали ее, прогрызали острыми зубами, рвали на части? Как же она не поняла…       Берег Шексны, Горицкий монастырь. Она стоит на коленях, и ноги сводит от холода ледяного пола. Перед ней — икона Божьей Матери, и при тусклом свете свечей она плывет перед глазами, покрывается елеем и каплями слез.       Он так и не поверил в ее чистоту, так и не смог усмирить в своей груди грех гордыни, грех ревности. Он топтал ее ногами, он хватал ее косу и бросал за нее об холодные стены, он мучил и терзал ее тело, но так и не смог ей поверить.       Она встает и выходит к нему, снимая повойник и телогрей, путаясь в длинных рукавах рубахи. Он ждет ее у дерева, и плачет, и рычит, и разбивает кулаки о жесткую кору. И она бросается в его ноги, целует ободранные руки, губами собирает кровь с его ран.       Ее сердце готово разорваться, но она находит в себе силы подняться и снять рубаху. Теперь она — обнаженная перед ним, открытая: бери меня всю, а коль не нужна — отдай кому хочешь.       Он плачет, подавая знак псарю, и тот спускает собак. Она лежит, распростертая на голой земле, и смотрит в его лицо. Псы рвут ее тело, раздирая его на ошметки, ломая кости, и она кричит от ужаса и боли, но не отводит взгляда. В последнюю секунду, прежде чем острые зубы смыкаются на ее горле, она видит его. Только его. И умирает, улыбаясь.       Воздух вернулся в легкие, и Джулия умерила шаг. Оказалось, что она уже не просто шла, а бежала, все глубже и глубже погружаясь в воспоминания.       Засмеялась — нервно, яростно.       — Боль уходит, а память остается, да, милый? — спросила, подняв голову к небу. — Как бы не так. Ты ошибался тогда, ошибаешься и сейчас. И я не допущу, чтобы это повторилось снова.       До дома она добралась вся взмокшая, усталая. Заперла дверь, села на пол, у стены, и закрыла глаза. Так и просидела все последующие семь дней, лишь изредка перемещаясь по квартире и так ни разу и не открыв натруженных, полных песка и памяти, глаз.