Без судьбы

      На следующее испытание она приехала раньше всех. Неделя, проведенная без Джулии, без возможности ее увидеть, подкосила ее, сделала снова слабой и напуганной. Не единожды за эти дни она хваталась за телефон и каждый раз, замерев, убирала его обратно. Каким-то седьмым чувством она знала: нельзя звонить, нельзя писать. Нужно ждать.       И, каким бы невыносимым ни было ожидание, она прошла через это. Гуляла по Москве, созванивалась с Наташей, сбрасывала звонки Юлия. Выбирала маршруты так, чтобы даже близко не оказаться от бара, чтобы не плодить в себе лишних искушений, коих и без того было немало.       В общем зале еще никого не было, только одинокий оператор сидел за столом и быстрыми глотками пил из огромной кружки кофе.       — А где Катя? — спросила она его, присаживаясь рядом.       — Уговаривает Ванг приехать, — мрачно ответил он, делая еще один глоток. — Она всю неделю на звонки не отвечала, а сегодня ответила и послала всех в задницу.       Таня вздрогнула. Свет и тьма, что случилось? Ее тело рвалось немедленно вскочить и бежать, но она заставила себя остаться на месте.       — А что произошло-то? Она заболела?       — Головой она заболела, — со злостью ответил оператор. — На людей плюет, на контракт плюет, скоро все будем ходить ее слюной забрызганные. Да вон Катька идет, если интересно — у нее и спроси.       К ним действительно приближалась Катя. Бледная, волосы завязаны в тесный хвост на затылке, руки дрожат. Да что же там случилось?!       — Приедет, — выдохнула Катя, падая рядом с ними на стул и закрывая глаза в жесте бесконечной усталости. — Привет, Тань. Прости, что-то у нас сегодня какой-то день… Я так к финалу буду седая ходить.       Полегчало. Узел в груди разжался. Но спрашивать было страшно. По счастью, вопрос задал оператор:       — Как ты ее уговорила?       Катя вздохнула, не открывая глаз.       — Уговоришь ее, как же. Шипит в трубку, как будто ядом капает. На все мои слова — ноль эмоций. А в итоге помолчала и сказала: «Приеду». Так что моей заслуги тут нет, это у нее там что-то в голове опять перемкнуло.       В зал вошли Арсений с Юлием. Таня кивнула первому, проигнорировав приветствие второго. Ее сердце сходило с ума от беспокойства. Что же случилось? Что надумала она там, в своей голове, за эти дурацкие семь дней?       Ей вдруг пришла в голову мысль, что Джулию вообще лучше не оставлять одну. И она усмехнулась этой мысли. Не оставлять одну — ну конечно! Она ни за что не поменяет на компанию свое драгоценное одиночество.       Постепенно собрались все участники. Баба Катя выложила на стол пирожки, принесенные в пластиковом пакете, Никита начал рассказывать анекдоты. Остальные пили кофе, что-то жевали, улыбались невпопад. Напряжение росло, росло и прорвалось наконец.       В зал вошла Джулия. Таня вскинулась ей навстречу и тут же обмякла. Казалось, об нее сейчас можно было обжечься — настолько злобным было выражение ее лица, настолько траурной одежда. Даже волосы, заплетенные в две косы, спадающие вниз по спине, выглядели угрожающе.       Она подошла, осмотрела их всех — каждого по очереди — и молча присела в углу, перебирая в руках стопку карт таро. На Тане ее взгляд не остановился ни на секунду.       Решила, что ей ничего не нужно? Решила, что все — пустое? Решила, что…       Таня готова была заплакать. Она из последних сил пыталась сдержать отчаяние, прорывающееся наружу слезами. Милая, милая моя, что же случилось с тобой? Почему ты такая?       Она пыталась поймать ее взгляд, но Джулия ни на кого не смотрела. Вытащила из стопки карту, злобно скривила губы, убрала обратно.       — Ларина, на площадку.       Свет и тьма, как же не вовремя все! Таня кинула на Джулию последний взгляд — и снова неудачно. Отвернулась, сжала пальцы между собой и пошла за администратором.       Вслед ей пролетело от Юлика:       — Удачи, ведьма.       Администратор открыл перед ней дверь, и она вошла в комнату. Классический антураж студийных испытаний: темные стены, темные деревянные полы. Приглушенный свет всего нескольких светильников. Операторы, стоящие в каждом углу со своими камерами. И — большая белая ширма.       — Татьяна, здравствуйте, — раздался откуда-то сверху голос ведущего. Таня попыталась взять себя в руки и унять дрожь, но нервы не выдерживали.       — Здравствуйте, — произнесла она и, сняв с руки браслет-фляжку, положила его перед ширмой. Пусть это будет точкой опоры сегодня. Смотреть на него, вспоминать, что мир не рухнул, что в нем еще что-то осталось. И — не думать о Ванг.       — Сегодня ваша задача — почувствовать и рассказать все, что вы сможете, об этой тени. Вернее, о человеке, которому эта тень принадлежит.       За ширмой и правда кто-то появился. Таня сглотнула, повела руками. Испытание легкое, она свободно справится с ним — кому, как не ей, увидеть в тени все ответы? Она всю жизнь их ищет именно там.       Вдохнула, выдохнула. Посмотрела на лежащую на полу фляжку.       Снаружи сталь, внутри вода. Живое в мертвом, мертвое вокруг живого. К чертову дьяволу жертвы, я не прошу сегодня, я требую. Дай мне то, что мне нужно. Открой глаза, подними завесу. Убери наносное, оставь живое. Да будет так.       И ширма исчезла. Исчезло белое, исчезло цветное. Мир вокруг как будто превратился в черно-белое кино, состоящее из теней целиком. И это кино крутилось под уверенной рукой киномеханика, картинки трепетали, менялись.       Женщина. Женщина огромной силы, светлой силы. Много боли. Она не может спать, потому что ее сердце рвется на ошметки, и она выплевывает эти ошметки на подушку, оставляя на ней кровавые капли. Боли так много, что хочется взять в руки нож и вонзить его в самый центр кровавого, алого, чтобы просто остановить это, чтобы найти покой.       — Это такая же, как я, — говорит Таня вслух. — Женщина неимоверной силы.       Руки двигаются вверх-вниз. Картинки ускоряются, выцветают окончательно, убирая оттенки, оставляя лишь черное и белое.       — Вы считаете, что это женщина? — спрашивает голос сверху.       — Да. Эта женщина — ведьма.       Но что это? Почему вокруг нее начинает что-то происходить? Ее фигура белая, наполненная исконно белым цветом, и этого цвета так много, что он выливается за края, делая фигуру неровной, расплывчатой. Картинки еще ускоряются, как будто механик быстрее и быстрее крутит ручку проектора.       В белую фигуру летят ножи. Черные, тяжелые ножи — много. И они проходят сквозь нее, но разрезают ее на части.       Что это? Как это?       Таня смотрит на фляжку. Удержи меня здесь, удержи. Не пускай туда полностью. Такая, как сейчас, я могу оттуда просто не вернуться.       Все залито черным. Это кровь. Это боль. У нее отнимают самое дорогое, что у нее есть, — ребенка. Нет, не отнимают, она отдает сама, потому что понимает: только вырвав его из сердца, только оставив его здесь, она спасет и себя, и его. Она не может забрать его с собой. Она не может остаться с ним. Она вообще больше ничего не может.       И — смерть, смерть, бесконечная смерть. Умирает душа, наполняясь до краев черной кровью, умирает женское, превращаясь в призрачное, умирает память, умирают чувства.       Руки сами собой поднимаются и сжимаются пальцами на висках. И это прикосновение возвращает краски. И от этих красок слезы с безумными воплями вырываются из глаз. Они как будто действительно кричат, кричат от горя, от ужаса, от кошмара.       Женщина выходит из-за ширмы. Лицо знакомое, но Таня не может вспомнить, где ее видела. Она сейчас как будто мертвая, как будто все еще там, между этим и другим миром, потому что картинки не остановились — они продолжают кружиться вокруг реальности, заполняя, закрывая ее собой.       — Почему вы плачете? — спрашивает женщина.       — Что с вами, Татьяна?       Таня смотрит на нее и не понимает.       — Я просто почувствовала… — она с трудом находит слова. — То, что вы пережили… Только я не хочу это в камеру говорить.       Женщина пытается обнять ее, но Таня сопротивляется. Нет, нет. Не надо. И — с силой обхватывает за шею, прижимаясь щекой к щеке.       Вот только… Вот только почему от женщины она ощущает иное? Почему от соприкосновения с кожей другие картинки? Лезут поверх старых, бьются с ними, сплетаются? Да что ж за черт!       Она выбегает из комнаты, следом несется оператор, откуда-то появляется Катя.       Что это? Покажи мне! Если это не про нее — значит, это… Про меня?       И от этого «про меня» темп становится еще быстрее, а картинки — будто и ждали этих слов — оформляются, обретают четкость и ясность.       Таня в ужасе сжимает губы. Она видит себя — она и есть эта ведьма. Светлая, чистая сила окружает ее, бьет внутри фонтаном, выливается наружу. Ее много, ее бесконечно много. И в эту силу летят сны. Нет, не летят, их отправляют — теперь это видно абсолютно четко. Вот о какой пиковой даме шла речь! Она врывается в ее сознание, она окунает кисть в черное и рисует все это: и смерти, и жертвы, и жуткие обряды. Она плетет вокруг нее черную паутину, и в ней свет становится тусклее, он притухает, расслаивается на оттенки.       Она… она рисует не только это. И то, что она рисует потом, — это хуже, гораздо хуже всех этих снов вместе взятых, хуже чего бы то ни было в этом мире.       — Таня!       Щелчок, и картинки исчезают, тенями расползаются по углам, прячутся в отражениях.       — Таня, ты слышишь меня? Что случилось?       — Мне нужно, — бормочет Таня отчаянно. — Мне нужно.       И вдруг приходит в себя. Смотрит по сторонам, замечая и встревоженную Катю, и камеру в руках оператора, и протянутые ей салфетки. Белые салфетки.       — Мне нужен разговор, — говорит она, вытирая глаза. Она больше не плачет. Она спокойна. — Мне нужно поговорить с ней.       — С кем? — спрашивает Катя. — Таня, с кем ты хочешь поговорить?       — Мне нужно поговорить. Нужно узнать… То, что я видела, — правда это или нет.       И, как только она произносит это, все становится ясно до конца. Узнавать нечего. Все правда. Все так и было.       Она кидается вперед, отталкивая оператора в сторону, и выбегает вначале из комнаты, а потом и из студии. Ищет взглядом такси. Смеется, глядя в небо.       Такси, да? Будет мне такси.       Ей больше не нужны отражения, тени, свечи, травы. Достаточно того, что она ощущает внутри себя. Никаких формул, никаких заговоров — это всего лишь атрибут, символ, который нужен, когда не хочется, когда нет желания. А когда оно есть — достаточно просто взять то, что тебе нужно.       Такси останавливается прямо перед ней. Она садится в него и посылает сигнал. И водитель не задает вопросов, он лишь выкручивает руль и жмет на газ.       Как легко! Свет и тьма, как же легко! Просто позволить потоку течь сквозь тебя, просто показать ему направление, и все. Как же легко!       Ее колотит. Зубы стучат, кожа на щеках покрылась холодом. Она чувствует, как этот холод распространяется дальше, проникает в глаза, а через них — внутрь, к мозгу, по капиллярам — в сердце.       Машина останавливается у подъезда. Таня выходит наружу и набирает цифры на домофоне. И он открывается, открывается, хоть она и сама не поняла, что именно набирала. Это неважно. Все это — теперь неважно.       Лифт, площадка на этаже. В углу — пустые бутылки и вытряхнутые из пепельницы прямо на пол окурки. Злость. Нет, не злость. Ярость.       Дверь открывается, перед глазами появляется неясная фигура, и Таня хватает ее за горло, вталкивая внутрь.       — Значит, мои сны — это вестники тьмы? — говорит она сквозь зубы, глядя в глаза, пропуская в них миллионы и миллиарды частиц света и видя, как глаза тускнеют, выцветают, становятся почти прозрачными. — Значит, без жертвы невозможно?       Наташа кричит, но Таня движением глаз заставляет ее замолкнуть. Она видит, что крик остался в ней, запертый, он бьется в грудь изнутри, он разрывает внутренности на части, причиняя невыносимую боль.       — Ты выбрала меня, — говорит Таня, продолжая сжимать пальцами горло. — Ты выбрала меня, но не смогла бы заполучить просто так. Я не нужна была тебе светлой. Я нужна была тебе темной. Я не нужна была тебе сильной. Я нужна была тебе слабой.       Она наклоняется к Наташиному лицу и выплевывает:       — И ты пришла и сломала мою жизнь.       Да, теперь она понимает все. Все вместе — и таинственные знаки, увиденные Джулией, и ее собственные видения, и сегодняшние картинки, — все это слилось воедино, в острую, больную, отвратительную в своей мерзостной сути истину.       Она никогда не была темной. И, чтобы получить ее, Наташа проникла в ее сны. А потом — в сны ее мужа, подсказывая ему решение.       — Он привел меня к тебе, и ты сделала все для того, чтобы я осталась. Ты знала, что я никогда не брошу сына, и заставила меня поверить в то, что я могу причинить ему зло. Ты сказала, что тьма прорвется и пострадают самые близкие, самые дорогие. Из-за тебя я оставила его с отцом. Из-за тебя я прогнала друзей. Я боялась за них, боялась, потому что ты сказала, что только маги могут быть в безопасности рядом со мной. Только с ними я могу сближаться, только их я могу любить.       Она разжала пальцы и пинком оттолкнула Наташу от себя. Та упала на пол, кашляя, хрипя от ужаса. Таня стояла и смотрела на нее сверху.       — Твой ковен — всего лишь стайка людей, играющих в ведьм и ведьмаков. И ты — не темная. Ты грязная. От головы до пят грязная. И если ты еще хоть раз приблизишься ко мне без разрешения — я сделаю так, что ты из грязной станешь никакой.       Она развернулась и вышла из квартиры.       У нее было еще одно дело. Дело, которое она не собиралась откладывать.