Без судьбы

      Они сидели на полу — она и Адам. С момента, когда она пришла к нему, и сползла по стене вниз, и он подошел к ней, и сел рядом, прошло уже больше трех часов. А может, и дней: в льющемся кругом светлом сиянии Таня с трудом могла уловить течение времени.       Легче почему-то не становилось. Похоже было, что эту боль он вылечить не в состоянии.       Каково это — осознать, что тобой не просто играли, а вели за ниточку вперед, вели, а ты послушно двигала руками, ногами, послушно думала правильные мысли и послушно испытывала правильные чувства? Каково это — понять, что ты — это больше не ты, а всего лишь гибкая игрушка в чужих руках?       — Я думала, что это была просто ложь, — сказала Таня горько. — Но все оказалось куда хуже. Это был грандиозный фарс, в котором я, оказывается, исполняла главную роль.       Адам вздохнул и ничего не ответил.       — У тебя есть дети? — Таня повернулась к нему лицом и попыталась улыбнуться. — Нет, наверное?       — Нет, — согласился Адам.       — А у меня был сын. Вот только они его у меня отняли.       Она старалась, очень старалась не думать об этом, но ничего не получалось. Голубоглазый малыш, завернутый в пеленку. Первый зубик, стоивший им с мужем десятка бессонных ночей. Первые шаги, первые слова — неразборчивые, всего лишь сочетания звуков, но сколько радости они принесли им тогда! Поездки на выходные в Тель-Авив, к морю. У них было там любимое место — в стороне от плеяды прибрежных отелей, между двумя волнорезами. Они приходили туда втроем и плескались в воде, пока кожа на пальцах не становилась похожа на гармошку.       И пусть муж уже тогда руководил ее жизнью, пусть уже тогда свободы у нее практически не было, зато была любовь, была семья, были эти чудные воскресные дни втроем. Была тишина и безмолвие Шаббата, были походы на бат-мицву к дочкам друзей.       Неужели она не смогла бы и дальше жить так? Жить со светом внутри себя, излучая его вокруг, наполняя им все живое? Ведь нужно было только понять этот свет, увидеть его и больше не бояться.       Но они вмешались. И все рухнуло.       Назад пути нет. А значит, она так и будет видеть сына только несколько месяцев в году. Она навсегда будет гостьей в этом доме, куда бывший муж — она понимала это хорошо — совсем скоро приведет другую женщину.       Судьба. Все случилось так, как случилось, и ничего уже не исправишь.       — Почему ты пришла ко мне? — спросил Адам.       — Потому что мне больше не к кому пойти.       Это действительно было так. Наталья, Юлий, друзья из ковена — все оказалось отрезано в один момент, когда Таня узнала правду. А больше друзей у нее не было.       — Почему не к Джулии? — задал он еще один вопрос.       Таня пожала плечами. Потому что я ей не нужна? Потому что она ничего ко мне не испытывает? Потому что я боюсь увидеть ее после той правды, которая мне открылась?       — Я люблю ее, — сказала она просто.       — Знаю, — Адам вздохнул и обнял ее, заключая в теплое и немного колючее из-за надетого на него свитера кольцо рук. Таня прижалась щекой к его плечу, закрыла глаза. Как отец. Как старший брат. Как самый любимый в мире старый друг.       — Она никогда не сможет меня полюбить, верно? — спросила, вдыхая в себя запах вязаной шерсти и смаргивая слезы с ресниц. — Даже если захочет — не сможет.       — Она не захочет.       Это Таня теперь знала тоже. Свет, который нашел освобождение, принес с собой не только тепло и радость. Он осветил все то, от чего она старательно пряталась в последние месяцы. Показал ясно, чисто.       — Мне было легче, пока я не видела, — сказала Таня, отодвигаясь немного и заглядывая Адаму в лицо. — Понимаешь? Мне было лучше, пока я не знала.       Адам кивнул, не выпуская ее из своих объятий.       — Так всегда бывает, — сказал он грустно. — Чем меньше ты знаешь, тем больше в тебе счастья. Потому что счастье слепо, оно не умеет быть зрячим.       Да. Именно таким оно и было, недолгое Танино счастье. Слепым, двигающимся в темноте на ощупь. Оно было яркое и сочное, спелое и жаркое. А теперь не осталось никакого.       Так странно: еще несколько часов назад ей казалось, что она не одинока в своих чувствах. Что в Джулии что-то просыпается, тянется к ней, оживает. Но и это оказалось ложью.       Теперь она видела ясно: никаких чувств не было. Были ее, Танины, чувства, и та часть из них, которую Джулия впустила в себя. И больше ничего.       — Я видела след, — вспомнила она вслух. — След от Далецкого ко мне — это он вкладывал в меня свои чувства. И след от меня к ней. По нему мои чувства утекали в нее. А вот обратного следа не было.       Она судорожно вдохнула, втянув в себя в два раза больше воздуха, чем было необходимо. И закашлялась.       — Таня, — Адам подождал, пока она посмотрит на него, и продолжил: — Если бы я всегда ждал ответной любви от тех, кого люблю, я бы давно сошел с ума. Знаешь, люди ведь — они редко умеют любить. Чаще ненавидят, еще чаще боятся. Но любовь на то и любовь, чтобы просто отдавать ее. Отдавать и не ожидать, что полюбят в ответ.       — Знаю, — согласилась Таня с горечью. — Вот только не уверена, умею ли я так любить.       — Она умела, — сказал Адам. — Когда-то умела. Когда была человеком.       Таня закрыла глаза и потерлась щекой о шерстяную жесткость его свитера. Ей почему-то стало легче. Может, потому что когда-то умела? Пусть когда-то, но умела же?       — Она не человек, — повторила она то, что уже стало почти привычным, почти понятным. — А я? Кто теперь я?       В кармане джинсов звонил телефон. Он вибрировал, распирая жесткую джинсовую ткань, но Таня не обращала на него внимания. Она ждала ответа.       — Ответь на звонок, — улыбнулся Адам, размыкая кольцо рук. — Я и так нарушил немало правил за последний час. Для одного дня достаточно, правда?       — Тебя теперь накажут? — спросила Таня, доставая телефон из кармана. — Или как? Покарают?       Он засмеялся, поднимаясь на ноги.       — Или покараю я. Это же всегда так, Тань. Все зависит от того, с какой точки зрения смотреть.       Адам ушел к бару, а Таня посмотрела на экран телефона. И ответила на звонок.       — Тань, ты где? — Катин голос был острым и злым. — Почему ты так убежала? Где ты?       Вот и как ответить? Сижу на полу бара, в который, похоже, никто из обычных людей не ходит, и оплакиваю свою прошлую жизнь и нечаянную любовь?       — Что ты хочешь? — спросила Таня. — Я убежала несколько часов назад, а ты звонишь только теперь. В чем дело?       Катя помолчала, прежде чем ответить. И Таня испугалась ее молчания.       — Тебя ищет Ванг, — сказала она наконец. — Она… Она велела дать ей твой адрес.       — Велела? — Таня прогнала вернувшееся вдруг ощущение тепла в груди. — Правда?       Катя выругалась — затейливо, длинно.       — Тань, мне дать ей адрес или нет? Я бы лучше не давала, честно тебе скажу, но в конечном счете решать тебе.       Решать. Не думала она, что решать придется так скоро. Собиралась еще долго поварить в голове все произошедшее, оплакать, обдумать. А вот решать…       — Скажи ей, что я у Адама, — попросила Таня и физически ощутила, как Катина злость увеличилась в геометрической прогрессии. — И… спасибо тебе, Кать.       В ответ она услышала что-то среднее между «пожалуйста» и «иди к черту», после чего в трубке раздались короткие гудки.       Закрыла глаза. Прижалась спиной к стене. Свет и тьма, как же она устала. Нет, не из-за отсутствия сил — наоборот, сил было много, даже слишком много. Кстати, а что насчет вампиризма? Это тоже было ложью?       Вспучились в закрытых глазах образы, закрутились в узоры. Ложь, да. Еще одна маленькая ложь. Зачем бы ей высасывать энергию из других, если в ней самой ее так много? Она не брала, она отдавала. Всегда отдавала — всякий раз, когда думала, что забирает, всякий раз, когда внутренне просила прощения, отнимая.       Зачем? Зачем они это сделали? Зачем Наташа это сделала?       Чтобы держать ее в узде? Да, наверное, ведь это так удобно: сказала пойти на «Битву» — Таня пошла на «Битву». Сказала вести семинары — Таня ведет семинары. Удобно. И подло.       — И глупо, — услышала она рядом и открыла глаза. Над ней стоял улыбающийся Адам с двумя чашками в одной руке и чайником в другой. — Потому что рано или поздно ты все равно бы проснулась.       Он снова присел рядом, по-турецки скрестив ноги, и разлил чай.       — Рушатся судьбы, — сказал он торжественно. Таня с изумлением посмотрела на него. — Империи разваливаются на части. Вожди умирают, страдают народы. А мы сидим на вершине мира и пьем чай с мятой.       Поднял крышечку, понюхал.       — Или с бергамотом, — посмотрел на Таню. — Что-то в этот раз я даже сам не понял, что заварил.       Она засмеялась, ощущая, как внутри стало еще немножечко легче. А он продолжил:       — Я говорю это себе каждый раз, когда мне кажется, что мой мир разрушается. А я видел много попыток его разрушить. Но всякий раз было одинаково: мир трясся, сходил с ума, отдавался болью, но оставался на месте. А я пил чай на вершине горы.       — Как этому научиться? — Таня приняла чашку из его рук и сделала глоток горячего ароматного чая. Он обжег ей губы, но согрел тело. — Что для этого нужно сделать?       Адам усмехнулся и подмигнул ей.       — Всего лишь прожить несколько жизней, умереть ста семью разными способами, похоронить немало жен, мужей, детей и прочих близких. Либо просто принять, что не все в жизни происходит так, как нам хочется. И менять в меру своих сил то, что можно изменить.       — Ты думаешь, что-то можно изменить? — спросила Таня. — Думаешь, можно?       Он пожал плечами.       — Всегда есть то, что можно менять. Иначе жизнь была бы слишком скучной штукой.       Таня улыбалась, Адам с шумом отхлебывал чай из кружки, похожий сейчас то ли на здоровенного кузнеца, то ли на доброго доктора в расходящемся на широкой груди белом халате. И мир вокруг становился немножко добрее, чем был минуту назад. Немножко проще. Немножко теплее.       — Вот видишь, — сказал Адам. — Мы уже кое-что изменили, правда? Совсем немного, но, как я вычитал вчера в интернете, большой путь начинается с первого шага.       Таня засмеялась. Невозможно было представить Адама, сидящего за компьютером, и уж тем более ищущего цитаты в интернете.       — Там приписывают эту цитату Лао Цзы, — объяснил Адам. — Но что-то я сомневаюсь в верности такого предположения.       — Ты знал его лично? — быстро спросила Таня. — Лао Цзы. Ты знал его?       Он долго смотрел на нее, прежде чем ответить.       — Я — не она, — сказал он наконец. — Не ищи в нас похожее, чтобы через меня лучше понять ее. Ничего не выйдет.       — Конечно, не выйдет. Тем более что ты всегда можешь задать свои вопросы мне лично.       В первое мгновение Таня не поняла, кто это сказал. Голос был рядом, очень близко, а вот человека не было. А потом она моргнула и увидела.       Джулия стояла над ними, но, свет и тьма, она была не похожа на саму себя!       Никакой косметики, никакого макияжа, никаких безумных причесок. Простые синие джинсы на бедрах, синий свитер с высоким воротом и распущенные по плечам волосы — обычные светлые волосы, без фиолетовых прядей, без черных вкраплений.       Даже на губах не было ни единого мазка помады. И Таня долго разглядывала их — непривычно розовые, в маленьких трещинках.       — Садись, — предложил Адам, кивая на чайник. — Мы беседуем о мироздании.       — А смысл о нем беседовать? — сверху усмехнулась Джулия. — Ему от ваших бесед ни жарко ни холодно. И я пришла за Таней.       «За Таней»?       — Идем, — протянула руку, посмотрела — спокойная, собранная. — Если ты все еще хочешь, конечно.       Таня посмотрела на Адама. По его лицу гуляла усмешка, и помимо нее это лицо не выражало ничего. Кроме, пожалуй, одного — «решай сама».       И она решила. Приняла протянутую руку, ухватилась за нее пальцами и поднялась на ноги. Собиралась тут же отпустить, но Джулия не дала: рывком притянула ее к себе, второй рукой обхватила плечи.       — Ты дура, — сказала она пораженной, растерянной Тане. — Помнишь, я тебе говорила: не выходи на черную трассу, пока не научишься кататься? То же самое могу тебе сказать и о белой.       Таня ничего не понимала. Зеленые глаза смотрели на нее так ласково, так тепло, что тело плавилось под этим взглядом, и дрожали ладони, и уходила из-под ног земля. А рука, лежащая на плечах, пошевелилась, придавая Тане нужное положение, и — свет и тьма! — подтолкнула ее к выходу.       — Адам, мы уходим, — сказала Джулия весело. — Похоже, нас ждет урок горнолыжного спорта.       — Пер-вер-си-я, — снова услышала Таня за спиной. — Не забудь иллюзорные…       Дверь захлопнулась, и окончания фразы она не услышала.       На улице оказалось, что Джулия припарковала машину на тротуаре, перекрыв напрочь проход мимо бара.       — Другого места не нашлось, — ответила она на вопросительный Танин взгляд. — А я спешила. Садись.       Хлопнула дверь, вжикнул пристежной ремень, и Джулия нажала на газ. Машина каким-то немыслимым скачком оказалась на дороге.       — Куда поедем? — спросила Таня, поеживаясь.       — А куда ты хочешь?       Она чуть было не ляпнула «домой», но вовремя остановилась. Кто ее знает — еще увезет опять в Ленинградскую область, в старый дом под треугольной крышей. А впрочем… Почему нет?       — Домой так домой, — Таня еще даже произнести это не успела, а Джулия уже сказала вслух и увеличила скорость. — У нас с тобой начинают входить в традицию эдакие загородные поездки к черту на кулички.       Таня пожала плечами. Ее немного пугало это странное поведение. С утра — злая, только что молнии во всех не метала. А теперь? Что изменилось?       — Не стоит так переживать из-за каждой моей смены настроения, — ответила Джулия на незаданный вопрос. — И злая я не была. Просто слегка раздраженная.       Слегка раздраженная? Интересно, какая же она, когда злится?       — Тебе лучше не знать.       И вот опять этот веселый, насмешливый тон. Что же все-таки изменилось? Почему она такая радостная? Почему искала ее? В чем вообще дело?       — Тань, — свет и тьма, уже второй раз за день она ее так назвала! — Я просто радуюсь, понимаешь? Ты даже сама не представляешь, какой шаг сделала сегодня. И я просто рада, вот и все.       Рада?       — Ты собираешься открыть мне какие-то тайны? — спросила Таня. — Ты говорила, что все расскажешь, когда я определюсь с цветом.       — Нет. Я собираюсь провести с тобой несколько дней. Считай, что я приняла решение. Или ты уже изменила свое?       Это было сродни удару по голове. Свет и тьма, эта женщина — самое непредсказуемое существо в мире. Какое еще, к чертовой матери, решение она приняла?       Машина вильнула вправо и резко затормозила у обочины. Таню шатнуло вперед, ремень больно впился в живот и грудь. А Джулия повернулась к ней всем телом и заглянула в глаза.       — Ну так что? — спросила она серьезно. — Изменила?       Таня не знала, что ответить. Спросить, сколько из ее эмоций она забирает себе? Спросить, появятся ли у нее когда-нибудь свои? Спросить, сможет ли она когда-нибудь…       — Ты знаешь, на что идешь, — услышала она. — Тогда не знала, теперь знаешь. Я понимаю, что идти на это с открытыми глазами куда страшнее, чем с закрытыми. Но что поделаешь: твой выбор будет именно таким.       Джулия смотрела на нее, чуть прищурившись, и терпеливо ждала ответа. Таня знала: она будет ждать хоть час, хоть два, хоть трое суток. Будет сидеть вот так, вполоборота, и касаться ее этим серьезным взглядом. И, что бы Таня ни решила, что бы она ни выбрала, — ее выбор будет принят целиком и полностью, безоговорочно.       — Ты хоть что-то чувствуешь ко мне? — спросила она отчаянно, горько. — Хоть что-то свое, а не мое?       И прежде, чем Джулия шевельнула губами, она уже поняла ответ.       — Нет.       И рухнул мир. Разлетелся на миллионы осколков — острых, с зазубренными краями. И разлилась внутри такая горечь, что впору было волком завыть, собакой, раненной в самое сердце тигрицей.       Но зазвучал в ушах голос Адама — глубокий, чистый, ясный: «Это самое сложное — любить, ничего не ожидая в ответ». И Таня приняла свое решение.       — Поехали, — сказала она, глядя в зеленые, с оранжевым ободком, глаза. — Я приму все, что ты захочешь мне дать. И не стану просить о большем.       Может быть, ей показалось. Скорее всего, так и было, потому что в этот момент ее глаза, и веки, и даже ресницы были полны слез. Но на секунду почудилось, что в зрачках Джулии мелькнул страх. Обычный, человеческий страх, которого сама Таня сейчас не испытывала вовсе.       Машина сорвалась с места и влилась в поток. До Санкт-Петербурга оставалось семьсот километров.