Без судьбы

      Таня заснула вскоре после того, как они выехали из Москвы. Джулия обнаружила, что она уже спит, услышав тихий шелест дыхания рядом. Поразительный человек. За один день успела столько всего осознать, столько всего увидеть, а теперь просто спит и даже улыбается сквозь сон.       Забавно, что свет прорвался наружу именно на испытании. Она и раньше видела, что осталось недолго, но тем не менее все произошло неожиданно. Вначале сквозь стены потекли сгустки белого, потом стены истончились и стали прозрачными, а потом ведьма просто сделала мир черно-белым и полностью залила его светом.       Джулия смотрела на все это и удивлялась — почему остальные не видят? Впрочем, кое-кто все же видел: Екатерина застыла на месте с почти поднесенной к губам чашкой чая, да темный мальчик стоял, раскрыв рот.       Света было так много, что, наверное, жители как минимум трех окрестных улиц в ближайший месяц постригутся в монахи и обретут дзен. Даже самой Джулии досталось. До сих пор этот свет на кончиках ногтей виден, если приглядеться.       И стоило ей обрадоваться, стоило ей по-настоящему восхититься, как ведьма немедленно сбежала и перестала отвечать на звонки.       — Она выбрала, — сказала Джулия Саше, позвонив ему после окончания испытания. — Ты бы это видел! В ней столько света, что глазам было больно смотреть.       — Выбрала? — переспросил Саша. — Это значит, что ты расскажешь ей?       — Нет. Еще не время. Выбор сделан, и это значит, что остальное она тоже увидит совсем скоро. После этого расскажу. Вот только…       Она тогда долго молчала, ошарашенная пришедшей в голову мыслью.       Истина ведь не приходит выборочно, верно? Она либо приходит полностью, либо не приходит вовсе. И это значит, что ведьма поняла не только про цвет.       — Ты был прав: она влюбилась. А сегодня, я полагаю, она либо уже увидела, либо очень скоро увидит, что это чувство никогда не станет взаимным.       — В общечеловеческом смысле этого слова, — уточнил Саша.       — Верно. Но она — человек, и мыслит как человек.       Тогда и пришло решение. На таких условиях все было куда проще. Пусть ведьма — нет, не ведьма уже, а Таня, — решает сама. С открытыми глазами. Пусть делает свой выбор без повязки, прикрывающей веки.       Но то, что она выбрала… Это пугало. Это удивляло. Это назойливыми молотками зудело в висках.       «Я приму все, что ты захочешь мне дать. И не стану просить о большем».       Что это? Как такое вообще может быть? Люди так не умеют, они умеют лишь требовать, умолять, приказывать. Но не отдавать так смиренно, как…       Она покосилась на спящую Таню. Что-то подсказывало, что все далеко не так просто, как кажется. Куда как непросто.       КАД они пересекли рано утром. Джулия подумала, не разбудить ли Таню, и решила пока не трогать. Проехала по Московскому шоссе, выскочила на Пулковское и, добравшись до центра, припарковалась рядом с Марсовым полем. Заглушила мотор и повернулась к Тане.       Она спала тревожно. Хаотично подергивались ресницы, шевелились искусанные губы — зачем она их кусает постоянно? — и даже кончик носа сморщивался на мгновение, после чего кожа разглаживалась снова.       — Что же мне с тобой делать? — тихо спросила Джулия.       Танины губы дрогнули.       — Всесильный Дух Хаоса не знает, что ему делать, — хрипло сказала она, не открывая глаз и даже не пытаясь пошевелиться. — Не иначе, мир сошел с ума.       Джулия засмеялась.       — Раз ты уже проснулась, то вылезай из машины. Мы приехали.       Таня открыла глаза и повела головой, разминая затекшую шею.       — Питер? — спросила с удивлением. — Я думала, ты везешь меня домой.       — Я хочу кофе, — объяснила Джулия, усмехнувшись. — И то, что можно приготовить в твоей микроволновке, меня не устроило бы.       На самом деле причина была не только в этом. Она не стала говорить, но… Что будет, когда они останутся вдвоем в старом доме, отрезанном от остального мира? Секс? Да черт бы с ним, с сексом: это как раз не проблема, но что-то подсказывало ей, что будет не только это. Будет что-то еще.       Не хотелось смотреть варианты. Не хотелось выбирать из них.       — Все-таки решила поиграть в человека, — усмехнулась она собственным мыслям и выбралась из машины.       Утренний Петербург бросил ей в лицо порыв ветра и запах воды. Даже то, что скрывалось вокруг вечного огня, под землей, не могло перебить это ощущение легкости и свободы, пронзившее все тело.       — Как же здесь хорошо, — услышала она и повернулась на звук.       Таня смотрела в небо, раскинув руки в стороны, и на лице ее играла улыбка. Она как будто хотела обнять весь этот город, обхватить его вокруг и зажать в тиски.       — Идем, — велела Джулия, прогоняя морок. — Мне нужен кофеин. И как можно скорее.       Они прошли по площади, старательно отворачиваясь от обелисков. Вышли к набережной реки Мойки и нырнули в тишину белоснежной летней веранды.       — Почему именно сюда? — спросила Таня, озираясь по сторонам.       Джулия не стала отвечать. Какая разница, почему? Может быть, потому что отсюда хорошо видно воду и слышно деревья. Может быть, потому что здесь выдают очаровательные флисовые пледы сумасшедше-яркой расцветки. А может, просто потому, что она уже была здесь однажды и захотела тогда вернуться сюда снова.       Столов в общепринятом понимании в этом кафе не было. Были огромные кубики, из которых можно было сложить стол любой формы — хоть квадратный, хоть прямоугольный, хоть буквой «г». Посетители сами собирали себе столы, подтаскивая кубики к белоснежным диванам. Впрочем, в столь ранний час никаких посетителей не было. Был сонный мальчик-официант, который с натянутой улыбкой выдал им кофейную карту и ушел за барную стойку — досыпать.       Таня быстро сориентировалась и забралась на диван с ногами, сев поперек и накрывшись до шеи цветастым пледом. Джулия посмотрела на нее и принесла пепельницу, установив ее на спинку дивана. И села так же: поперек, скинув сапоги и согнув ноги в коленях.       Теперь, если бы кто-то из них вытянул ноги, прикосновение было бы неизбежным. Интересно, какие у нее ступни? Наверняка маленькие — судя по обуви, размер небольшой. Маленькие, с нежной кожей на щиколотках и острыми косточками.       Джулия закусила губу и спрятала подбородок в вороте свитера. А это еще откуда взялось?       — Как ты находишь такие места? — услышала она и исподлобья посмотрела на Таню.       — Они сами меня находят.       Вытянуть ноги теперь хотелось просто невыносимо. Интересно, это ее желание или Танино? Танино, скорее всего: сидит, замотавшись в плед, вся порозовела. Раздумывает, можно или не стоит.       Мальчик-официант снова проснулся и подошел к ним с блокнотом.       — Я буду кофе с молоком, — быстро сказала Таня. — И печенье.       Печенье?       — Капучино с корицей, — добавила Джулия. — И добавь в него немного меда.       Мальчик ушел, а она достала из сумки сигареты и, прикусив одну губами, протянула пачку Тане. Курили молча: смотрели друг на друга сквозь дым, изредка вздыхали, изредка улыбались собственным мыслям.       — Не жалеешь? — спрашивала Джулия глазами.       — Нисколько, — отвечала Таня. — Счастье с примесью боли. Что может быть прекраснее?       Джулия усмехалась. Черт возьми. Что ты можешь знать о боли?       — Зачем ты все время кусаешь свои губы?       — Потому что мне хочется кусать твои.       Все в ней было таким сильным, таким острым. Маленький звереныш, почуявший добычу. Лисица-мать, вылизывающая потомство. Добрая медведица, защищающая зайца от волка.       — У тебя пепел на подбородке, — читала она в Таниных глазах.       — Хочешь убрать? — поднимала брови.       — Не спрашивай, чего я хочу.       Мальчик принес кофе и тарелку с печеньем. В ноздри ударил запах меда с молоком, и этот запах напомнил ей что-то неуловимое, почти забытое.       Таня пила мелкими глотками, по чуть-чуть откусывая печенье и засыпая плед крошками. Она фыркала, пыталась отряхнуться, и от этого крошек становилось только больше и больше.       — Я не могу есть, когда ты на меня так смотришь, — наконец сказала она, сдаваясь.       Джулия закатила глаза.       — Мне отвернуться?       — Просто закрой глаза на минуту.       Это было смешно, но Джулия послушалась, закрыла. Таня завозилась со своим пледом, захрустела печеньем. Стукнула поставленная на пол чашка. Зазвенела в ней маленькая серебряная ложка.       — Можно открывать? — спросила Джулия, и вдруг ощутила на губах дыхание.       Прикосновения не было. Только рваные толчки воздуха, прорывающегося между губами. Только запах — какое-то безумное смешение запахов. Там было и молоко, и свежесть ментола, и горечь кофейных зерен. А еще — запах кожи, очень женский, очень мягкий, очень сильный.       Не хотелось открывать глаза. Шевелиться не хотелось тоже, и она не стала шевелиться. Сидела, чуть повернув голову, и вдыхала в себя чужое дыхание.       Таня, наверное, стоит сейчас рядом с ней, нагнувшись. Одна ее рука упирается в спинку дивана, другая висит вдоль тела. Глаза ее тоже закрыты, а под майкой — где-то в межреберье — бьется яркое, красное, быстрое.       — Ларина…       Подействовало. Снова шорох, позвякивание, и, когда Джулия открыла глаза, все было по-прежнему. Только взгляд выдавал.       — Дразнишь? — спросила Джулия вслух.       — Немного, — улыбнулась Таня.       Серьезно? Вот так даже?       Джулия кинула взгляд на спящего за стойкой мальчика и сделала едва уловимое движение пальцами. Посмотрела на Таню. И стянула через голову свитер вместе с майкой.       Она чуть не расхохоталась, увидев, как изменилось Танино лицо. Только что была вполне спокойная, и вмиг изменилась. Глаза огромные, рот приоткрылся, пальцы дрожат.       Дразнишь, значит?       — Теперь моя очередь говорить «Ванг, остановись»?       Интересно. А голос-то вполне спокойный. Похоже, вместе с признанием своей силы к ней пришла и толика уверенности.       — Иди сюда, — Джулия улыбнулась и слегка прикрыла глаза. Она знала, как это выглядит со стороны, знала, что спокойно смотреть на это просто невозможно.       Но Таня покачала головой. Что? Серьезно?       — Иди сюда, — повторила Джулия, впиваясь в нее взглядом и поводя плечами. — Ну что же ты? Иди.       — Нет.       Странно. Любой бы на ее месте уже давно накинулся на нее, подмял под себя и… А она сидит не шевелясь, только губу в очередной раз закусила, и смотрит как-то яростно, бешено.       — Почему нет?       Джулия вытянула ноги. Ее ступни коснулись Таниных лодыжек, и взгляд из яростного стал безумным. Но она снова осталась на месте.       Ответа не последовало. Таня смотрела, как пальцы ноги оставляют дорожки поверх джинсов, обтянувших голень. А Джулия вела дорожку и смотрела на Таню.       Хочет. Так хочет, что сдерживает себя каким-то адовым усилием воли. Зачем сдерживать? Чтобы доказать, что это не работает? Но работает же — ясно видно. Там, где палец касается жесткой ткани, сразу же разгорается пожар. Если приподнять край джинсов на лодыжке и дотронуться до кожи, будет не пожар, будет атомный взрыв, ведь правда?       — Тебе настолько все равно, да?       Джулия пошевелилась, подбирая под себя ноги. Начинается. Вопросы, на которые невозможно ответить, претензии, от которых хочется зевать, требования, которые невозможно — да и не хочется — удовлетворить. Разочарование. Ну почему все вы такие одинаковые?       Вот только прозвучавший вдруг смех в концепцию объяснения никак не вписывался.       — Я имею в виду — тебе настолько все равно, что здесь есть третий? — объяснила Таня. — Мне — нет.       Серьезно? Проблема только в этом?       Сколько Джулия ни вглядывалась в ее лицо, лжи она так и не разглядела. Слезла с дивана, бросила на него несколько купюр, протянула руку:       — Раз тебя это так волнует, давай уйдем, — предложила она.       Таня руку принимать не спешила. Взглядом показала на валяющийся на диване свитер.       Джулия хмыкнула и натянула его на себя вместе с помявшейся майкой. Ощутила в ладони холодные пальцы и пошла к выходу. Нужно добраться туда, где третьего не будет. И поскорее.       Но вышло иначе. Стоило им выйти на улицу и, держась за руки, пройти несколько шагов, как в лица ударили капли дождя. Таня рядом вскрикнула от восторга, вырвала руку и побежала вперед. Она снова раскинула руки в обнимающем жесте, но на этот раз как будто навстречу дождю.       — Здравствуй, Питер! — закричала она, глядя в небо, и прозвучавший гром отозвался ответом на ее крик.       Она как будто танцевала среди мгновенно образовавшихся луж. Дождь словно вел ее в плавной паване, гром грохотал барабанами, а деревья гнусавили гобоем.       Джулия смотрела на это сквозь стекающие по лицу струи воды. Ее сердце стучало быстро — слишком быстро, чтобы ритм можно было назвать нормальным. Ее глаза то и дело прикрывались веками, для того чтобы через мгновение открыться снова. Ее одежда насквозь пропитывалась водой и, мокрая, царапала кожу прикосновениями.       Она сама не поняла, как это произошло. Но через мгновение немыслимым движением она оказалась перед Таней, схватила ее за плечи и, наклонив голову, впилась губами в мокрые, холодные губы.       Гром грохотал сумасшедшими раскатами. Свитер на спине Джулии вдруг оказался смят вцепившимися в него пальцами. Ладони с плеч поднялись к щекам и остановились там, легко удерживая лицо в своих тисках.       Желание было слишком острым, слишком сильным для того, чтобы сдерживаться. И она не стала сдерживаться — целовала остро, с силой, врываясь между губами языком в поисках наслаждения. И оно было, было, это наслаждение, оно было везде: в соприкосновении их тел, в жадных губах, в сжимающихся все крепче на спине пальцах.       Она слизывала с губ капли дождя, чтобы в следующую секунду снова ворваться вглубь. Она вдыхала и выдыхала силу грома, чтобы ладонями ласкать, гладить мокрые щеки. Их волосы, влажные, холодные, смешивались, проникали друг в друга, становились как будто одним целым.       И этого было недостаточно. Чем острее становился поцелуй, чем сильнее она ощущала Танины губы, чем чаще слетал с этих губ неразборчивый шепот, тем яснее она понимала: ей мало. Она хочет еще.       Ладони скользнули по мокрым щекам, опустились вниз — к шее, прошлись по плечам и остановились на талии. Как тяжело расстегивать мокрую одежду! Кто вообще придумал все эти тряпки, налипшие на тело, — зачем они, зачем они нужны, когда под ними — горячее, жаркое, нежное, теплое, к которому так хочется прикоснуться.       Она зарычала сквозь зубы и дернула, отрывая пуговицы. Ладони наконец нащупали кожу и сжали бока. Изгибы — черт возьми, сумасшедшие, очень женские изгибы тела. Ямка вдоль позвоночника. Острые лопатки.       Черт! Черт! Трижды черт! Сто сорок восемь раз черт!       Она одним движением убрала руки и шагнула назад. Открыла глаза. Таня стояла в метре от нее и смотрела — яростно, глухо, исподлобья. Мокрые волосы падают на плечи. Губы дрожат. Кофта распахнута, майка под ней вынута из-за пояса джинсов и слегка задрана вверх, из-под нее виднеется полоска белой кожи. Не нужно быть магом, чтобы понять, о чем она думает. Не нужно быть волшебником, чтобы понять, чего она хочет.       Да, но это же — ее желания, так? Ее чувства, ее желания, ее страсть. Верно?       — Поехали домой, — сказала Таня, и Джулия содрогнулась от силы, прозвучавшей в ее голосе. — Ты немедленно отвезешь меня домой. А там мы затопим печку и задернем все шторы на окнах. И ты снимешь с меня всю эту чертову одежду, а я сниму твою. И, черт бы тебя побрал, Ванг. Я сделаю так, что убежать ты больше не сможешь.