Без судьбы

      Сидеть в машине в мокрой одежде оказалось тем еще удовольствием. Несмотря на включенный на полную мощность обогрев, Таня дрожала от холода. Мокрая ткань липла к телу, затрудняла движения.       Зато можно было, повернув голову, смотреть на Джулию, на ее зализанные назад мокрые волосы, на обтянутые мокрым свитером формы, на бедра — напряженные, сильные.       Интересно, было ли у нее так когда-нибудь? Наверняка было, едва ли это в первый раз.       — Смотря что конкретно ты имеешь в виду.       Даже не пошевелилась: сидит, вцепившись длинными пальцами в руль, смотрит строго перед собой.       — Ты знаешь, что я имею в виду.       Неотвратимость происходящего пугала. Таня чувствовала, что они уже перешли черту, за которой можно было остановиться, и фатальность волны, которая несла их все быстрее и быстрее, вызывала острое чувство страха.       — Остановиться можно всегда, — сказала Джулия глухо. — Нет никакой фатальности. Это глупость.       Пусть глупость, но Таня ощущала это именно так. Все это: и Питер, и дрожь в раскаленной машине, и капли дождя, застывшие на скулах, и хоровод желаний в голове и теле, — все это сводило с ума, распирало изнутри, заставляло кровь приливать к лицу, окрашивая кожу розоватым оттенком.       Умопомрачение. Иначе и не скажешь.       — Перестань, — попросила Джулия тихо. — Не нужно играть сейчас в человеческие глупости. Ты — хозяин своей судьбы и своего тела. Ты можешь остановиться или продолжить в любой момент.       Таня боялась, что она добавит что-то вроде «и потом, это всего лишь секс». Но она не добавила. Потому что — Таня чувствовала — для нее это тоже было чем-то большим, чем-то куда более глубоким, чем проникновение одного физического тела в другое.       И, осознав это, она поняла, что больше не хочет ждать. Одной рукой отстегнула ремень, а другую, повернувшись, положила на застежку джинсов.       Джулия дернулась, машина вильнула вправо, но Тане было плевать. Ее пальцы уже справлялись с тесной пуговицей, расстегивали молнию.       — Ларина, — услышала она срывающийся голос. — Ты спятила?       Конечно, спятила. Разве нет? Разве все это не похоже на полную потерю разума, на полное погружение во что-то бессознательное, неконтролируемое?       В прорези молнии пальцы наткнулись на еще один слой ткани. Он был горячим, этот слой, раскаленным — он обжигал подушечки пальцев, он кололся проникающим сквозь него пушком. Таня подвинулась ближе, утыкаясь лицом в мокрое плечо, и ее ладонь скользнула глубже.       Она почувствовала — не видела, нет, глаза были закрыты, — как раздвигаются под ее напором бедра, как выгибается спина. Услышала остатками разума тихий вдох.       Там, куда доставали теперь ее пальцы, ткань тоже была мокрой. Не от дождя, нет: дождь не смог бы проникнуть так глубоко, это было ему не под силу. И эта влажность, этот запах, наполнивший собой салон машины, все это заставляло сжимать собственные бедра, плотнее вжиматься губами в сплетенную шерстяную влажность свитера.       — Прекрати, — попросила Джулия, попытавшись сдвинуть бедра обратно, чтобы прогнать, вытолкнуть наглую руку, но сделала только хуже: от этого движения Танины пальцы лишь сильнее вжались в ткань, надавливая, ощущая под тканью теплое, живое, дышащее желанием.       — Не бойся, — прошептала Таня чуть слышно и прикусила плечо через шерсть свитера. — Я не пойду дальше, обещаю. Я просто хочу потрогать.       Бедра снова раскрылись для нее. И пальцы гладили промокшую ткань, аккуратно, нежно, распаляя и приглушая шорох пожара.       Таня щекой прижалась к мокрому плечу. Все ее тело двигалось сейчас в такт легким поглаживаниям пальцев, все целиком: вытягивались ноги, напрягались бедра, поджимались пальцы ног.       Полоска ткани, ограниченная грубоватым швом. А рядом с ним — нежная кожа, пылающая нежная кожа, в которую впилась джинсовая складка, впилась с силой, оставляя следы.       Но кусочек этой кожи можно потрогать. Можно провести пальцем вдоль складки, вверх, туда, где джинсовая ткань заканчивается поясом. Можно пройтись по краю резинки, задевая ее и безумным усилием сдерживаясь от того, чтобы приподнять ее и проникнуть глубже.       И — вернуться обратно, вниз, и гладить, гладить до умопомрачения, до капель пота, стекающих вниз по позвоночнику. Чувствуя, как бедра подаются навстречу ее движениям, слыша тихий стон рядом, совсем близко.       И — быстрее, сильнее, ярче. Прикусывая плечо, судорожно выдыхая в него ненужный сейчас воздух. Обхватывая второй рукой спинку сиденья и держась за него, потому что если не держаться — обещание придется нарушить, потому что машина и без того виляет туда-сюда по полосе, то набирая, то сбрасывая скорость. Их боятся обгонять — даже не открывая глаз ясно, что за ними уже выстроилась целая кавалькада: гудят, сигналят, не понимая, что то, что происходит сейчас здесь, — в миллион раз важнее, чем все ваши срочные дела, ваши работы, ваши проблемы.       Таня больше не гладит. Она ласкает, она надавливает прямо через ткань, зная, что это больно, но зная также, что эта боль растворяется сейчас в безумном, безудержном, сумасшедшем. Бедра двигаются ей навстречу, скользят вверх-вниз по сиденью, Джулия ведет машину одной рукой, вторая давно уже вцепилась ногтями в Танино бедро и давит, давит, с каждым движением все сильнее и сильнее.       Она шепчет что-то, но что именно — не разобрать из-за звона в ушах, из-за какофонии звуковых сигналов сзади, из-за бешеных ударов окончательно вышедшего из-под контроля сердца. И в ту секунду, когда Танины пальцы в последний раз проводят дорожку и всей своей силой надавливают, Джулия бьет по тормозам. Их заносит, машину юзом выносит на обочину, откидывая Таню назад, на пассажирское сиденье. И плевать, что мимо пролетают десятки машин. Плевать, что стекла не тонированные, и все эти водители, проезжая, ловят мелькнувшие картинки, на которых одна женщина целует другую, целует яростно, со злостью, прикусывая губы и сжимая ладонями щеки.       Синий свитер мокрым комком валяется под ногами. Майка задрана почти до самой шеи, собрана в грубый жгут ткани. А ниже нее — обнаженное, открытое, распаляющееся от поцелуев, твердеющее от прикосновений губ и бесстыжего языка.       — Да черт бы тебя побрал…       Нет-нет, черт тут совсем ни при чем. Кто виноват, что это тело создано для этих ладоней? Кто виноват, что оно так дрожит и изгибается под бесстыдными, быстрыми ласками? Кто виноват, что под жадными руками расстегнутые джинсы сползают с бедер и остаются оковами на коленях, и невозможно раздвинуть ноги, зато как легко приподнять бедра и стянуть туда же, к коленям, остатки мокрой ткани, открывая наконец то, что уже так знакомо на ощупь, но чего еще никогда не видели глаза.       Таня стягивает джинсы ниже, к щиколоткам, и поверх Джулии тянется к колесу сбоку сиденья. Нажимает, крутит — и сиденье раскладывается назад, опускаясь вниз и опуская их вместе с собой. Теперь она сидит верхом на ее бедрах. Наклоняется и смотрит в злые глаза. Очень злые и очень зеленые глаза.       — Ларина… — это угрожающе, да, это очень страшно, и Таня слизывает с ее губ эту угрозу, эту злость. Чувствует, как пальцы впиваются в ее волосы на затылке, тянут ближе, просят еще.       Все это ужасно неудобно, и отвратительно неловко, и так прекрасно, как не было еще никогда за всю ее долгую жизнь.       Она ложится сверху, и прижимается, и одна рука упирается в сиденье, а вторая проникает между их телами и опускается вниз.       — Ларина…       Это звучит громко, дико, с протяжным «а» на выдохе. И Таня вбирает в себя этот выдох, хватает его губами, зализывает языком, одновременно с силой проникая туда, где больше нет никакой ткани, туда, где все горит, плавится, стекает в ее ладонь, тесно обхватывает пальцы.       — Смотри на меня, — просит она, быстро двигая рукой и задыхаясь от картинки, открывающейся перед ее глазами.       Никакой невозмутимости больше нет. Лицо вытянуто, губы разомкнуты и искривлены сдерживаемым криком. Носогубные складки разгладились, делая ее очень молодой, совсем юной. Пряди волос разметались вокруг в немыслимом беспорядке от хаотичных движений головы.       И глаза… Сейчас им не нужна никакая косметика, чтобы быть огромными, чтобы переливаться всеми оттенками зеленого, от цвета морской воды до насыщенности зеленых листьев.       — Смотри на меня, пожалуйста…       Зеленое к зеленому, сила к нежности, кожа к коже. Капли пота падают с волос одной на лоб другой. Таня двигается всем телом, помогая руке, и видит, как с каждым ее движением вспыхивают в зеленых глазах яркие звезды.       Пальцы сквозь майку впиваются в ее спину. Джулия больше не может смотреть — все ее тело двигается туда-сюда на неудобном сиденье, и голова вертится вместе с ним. Она то отворачивается, закусывая губы, то закидывает голову назад в беззвучном крике.       — Не бойся меня, — шепчет Таня, нащупав губами кожу между щекой и ухом. — Не бойся, пожалуйста…       И все заканчивается. Бедра сжимаются в последнем, судорожном движении. Руки обессиленно падают по бокам, царапая ногтями обивку сиденья. Глаза закрываются одновременно с вырвавшимся из самого центра груди протяжным стоном.       Таня опускается сверху. Ложится, укрывая собой это распластанное в неудобной позе тело, щекой прижимается к щеке, погружаясь лицом в упоительный запах все еще мокрых волос.       Она не знает, сколько минут — или часов? — проходит, прежде чем ласковые ладони опускаются на ее спину и легонько гладят мокрую насквозь майку.       — Это называется «я просто потрогаю», да?       Они засмеялись одновременно, как по команде. Таня грудью почувствовала этот смех, поднимающий и опускающий грудную клетку под ней. Ей не хотелось двигаться, не хотелось размыкать объятий. Но Джулия попросила:       — Слезь с меня.       И пришлось послушаться. Таня помогла ей опустить майку на место, раскрутила пальцами жгут ткани и расправила на груди и животе. Сползла вниз и с трудом натянула на приподнятые бедра мокрые джинсы. Переползла на пассажирское сиденье и, улыбаясь, смотрела, как Джулия выпрямляет свое, как приглаживает волосы, как судорожно ищет глазами сигареты.       Таня протянула ей пачку. Закурили, приоткрыв запотевшие изнутри окна.       Что-то было не так. Таня не могла понять, что именно, но всем телом, всей душой чувствовала: что-то изменилось. То ли Джулия слишком напряженно сидела, глядя на руль, то ли ее грудь слишком резко поднималась и опускалась, натягивая и без того плотно облепившую тело майку. То ли…       — Прекрати выдумывать, — это прозвучало быстро и со смешком. — Все равно ничего толкового не придумаешь, а только нервы свои изведешь окончательно.       Джулия щелчком выбросила сигарету за окно и, повернувшись к Тане, поцеловала ее дрогнувшие от прикосновения губы. Отстранилась и улыбнулась.       — Придется нам сегодня баню топить. После твоего «просто потрогаю» мне отчаянно нужно вымыться.       Машина, выбрасывая из-под колес волны щебня, выехала с обочины на дорогу. Джулия нажала на газ. Таня курила, улыбалась, смотрела в окно и сглатывала стекающие по щекам редкие слезы.