Без судьбы

      И снова пришла ночь — такая же, какой она была несколько недель назад, когда вот так же Таня лежала в кровати без сна, сминая простыни, поворачиваясь то на один бок, то на другой и слушая звуки шагов в соседней комнате.       На душе в странном сочетании одновременно сияло счастье и плескалась горечь. Счастье — от того, что произошло. Горечь — от того, что, как ни крути, все это было только ее, Танино.       Каково это, интересно, не чувствовать ничего своего? Каково это — раз за разом переживать эмоции других людей, не имея своих собственных? Каково это — откликаться на чувство тем же чувством, зная, что оно не твое, чужое?       Так близко и так далеко. Это как любить самого себя, как ласкать самого себя. После сегодняшнего дня Таня хорошо поняла, почему Джулия назвала себя в каком-то интервью идеальной любовницей. Конечно, она идеальна — ведь кто, как не ты сам, лучше всех знает, где тебя нужно трогать, какие слова шептать тебе в шею, в каком ритме двигаться?       Вот только не хватало чего-то во всей этой идеальности. Чего-то — возможно, не такого прекрасного, чего-то — возможно, неправильного, чего-то — может быть, просто живого?       В машине все было честно. Был ее, Танин, порыв, ее желания, ее страсть. И Джулия откликалась на него, и, по сути, было неважно, чьими чувствами она откликается — своими или чужими. А вот то, что произошло после…       Как будто цирковое представление. Как будто бенефис в честь великой и ужасной Джулии Ванг. Как будто во всем этом не было ни желания, ни страсти, ни души. Одни лишь короткие — и яркие, конечно, не поспоришь! — показательные выступления.       Таня зарылась лицом в подушку и закрыла глаза. Вспомнила обморочный шепот, неловкость движений, доверчивость распахнутых под ней бедер. Натянутую на горле кожу — когда Джулия закинула голову назад в беззвучном крике. Это было — настоящее. Это было — живое.       А все, что произошло после, живым уже не было.       Даже потом, когда они после бани сидели на диване, завернувшись в простыни и прикрывшись для тепла одеялом, — даже тогда это было уже что-то иное.       Но, в конце концов, никто ведь не обещал, что будет иначе, верно? Таня с самого начала знала, на что идет. Она действительно выбирала с открытыми глазами и хорошо понимала, что все будет именно так.       Она сама предложила спать раздельно. Достала второй комплект постельного белья, зная, что Джулия все равно им не воспользуется, бросила на диван в комнате, улыбнулась и ушла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь.       И вот уже несколько часов ворочалась без сна, перемалывая в голове свои тяжелые мысли.       Хотелось выйти из комнаты. Хотелось подойти, и прижаться, и обнять, и уткнуться носом. Но зачем? Зачем, если тепла все равно не будет? Вернее, будет, но только ее, Танино.       Поразительное чувство. Любовь? Да, любовь, потому что никакое другое слово не подойдет для того, чтобы описать все, что она испытывала. Любовь фатальная, любовь… обреченная?       Не в силах больше лежать, она слезла с кровати и села на пол, прижавшись спиной к закрытой двери. А что еще остается? Только радоваться тому, что Джулия здесь, в соседней комнате, близко. Только с благодарностью принимать ее улыбки, касания ее рук, ее тихий голос, который иногда — иногда, но все же! — срывается на шепот. Только надеяться на то, что, когда все это закончится, она сможет как-то — тяжело, с болью, с кровью — это пережить.       «Битва» закончится в декабре. Это значит, что им осталось три месяца — три месяца на то, чтобы цепляться руками за это нечаянное счастье, три месяца на то, чтобы быть рядом — в той степени, в которой она позволит, три месяца на то, чтобы приучить себя к мысли, что потом она уйдет и уже никогда не вернется.       Отношения… Отношения с Джулией Ванг. Отношения с Духом Хаоса. Глупость, оксюморон, полуночный бред. Она вне этого, она выше этого. И, если смотреть правде в глаза, Тане и без того досталось очень много — наверное, максимум того, что Джулия вообще способна дать кому-то.       А если уж быть до конца честной, то разве хотела бы она сама таких отношений? Отношений, где никогда не будет счастья просыпаться рядом в воскресное утро, слушать через дверь радостную возню детей, готовить завтрак на всех и смеяться, глядя, как дети таскают блины прямо со сковородки. Собираться на прогулку — долго собираться, весело переругиваясь, по пять раз переставляя детские кресла на заднем сиденье большого автомобиля. Ехать по свободным улицам, включив музыку, и говорить, что «нет, мы не будем заезжать в Макдональдс, потому что игрушки из Хэппи Мил уже девать некуда, а еще потому, что кое-кто отхватил на неделе трояк по математике, и пока трояк не будет исправлен — никакого Макдональдса этому кое-кому не светит». А потом гулять по парку, держась за руки, вдыхать запах морской воды и предвкушать вечер, когда дети угомонятся и можно будет посидеть вдвоем на крыльце, завернувшись в один на двоих шерстяной плед, и утыкаться в шею, и целоваться, и молчать, потому что за день уже наговорились вдоволь, и придумывать друг другу смешные прозвища, и…       Таня беззвучно засмеялась. Да, Джулия Ванг в эту картинку не впишется никогда. Она может вписаться лишь в обратную, строго противоположную. Вместо семейной машины — спортивная, вместо детей — сущности и фантомы, вместо «проснуться рядом» — отдельные комнаты, а то и отдельные квартиры, чтобы ни в коем случае не посметь посягнуть на священное и такое важное одиночество.       Ну а раз так — зачем думать о том, чего все равно никогда не будет? Нужно приучить себя к мысли, что это — как курортный роман, в котором много радости, много счастья, много любви и… никакого будущего.       К утру она все же заснула. Вернулась в кровать, замоталась с ног до головы в одеяло и отключилась, усталая. Проснулась от яркого солнца, проникающего через стекло окна и светящего прямиком в глаза.       — Джули, — улыбнулась, потягиваясь и ногами скидывая с себя одеяло.       Джулия, похоже, так и не ложилась спать. Таня вышла из спальни, зевая, и увидела ее сидящей на подоконнике с вечной сигаретой между пальцами. Она уже успела одеться и даже накраситься — лицо снова стало ярким, немного отстраненным, немного пугающим.       — Привет, — без улыбки сказала она. — Одевайся, съездим куда-нибудь за кофе.       Таня кивнула и подошла к шкафу. Главное: никаких джинсов сегодня. Кожа на ногах до сих пор жжется от трения о мокрую ткань. Пусть будет платье — голубое, простенькое, которое она носила еще в Израиле. И легкая куртка сверху — судя по количеству солнца, заливающего комнату, им все же удастся ухватить последний теплый день этой осени.       Она закрыла шкаф и ушла в спальню переодеваться. Почему-то, несмотря на вчерашнее, делать это на глазах Джулии не хотелось. Да и, судя по ее лицу, откат назад снова произошел, и сегодня ее ждет отстраненное молчание, задумчивые взгляды и бесконечное количество тишины рядом.       И действительно: за руль Джулия садилась молча. Отрегулировала зеркала, немного подвинула сиденье и нажала на газ. А Таня сидела рядом и пыталась отделаться от воспоминаний. Свет и тьма, как же она будет теперь ездить на этой машине? В ней же до сих пор пахнет вчерашним безумием, и царапины на обивке водительского кресла напоминают о том, что все это не приснилось ей в горячечном сне, а действительно было, и совсем недавно.       На этот раз Джулия привезла ее в другое место. Кофейня прямо над Невским, нависающая своей открытой площадкой над тротуаром, с деревьями в кадках и черными металлическими столиками.       — Юля? — стоило им войти на площадку, как навстречу вышла удивительно красивая женщина в форме администратора. — Какой сюрприз.       Юля? Какая еще Юля?       Джулия недовольно повела плечами, но на приветствие ответила. Но почему ее назвали Юлей? Что это за глупости еще?       — Здравствуй. Я рассчитывала встретить не тебя, а Лешу. Сегодня же он должен работать.       — Должен, — согласилась женщина. Таня смотрела на них во все глаза. — Но вышло так, что работаю я. Видела тебя по телевизору, кстати. Забавно смотришься на экране.       Они смотрели друг на друга как старые враги, принявшие однажды решение быть вежливыми и корректными друг с другом. Женщина откровенно насмехалась, Джулия морщилась.       — Позвони ему, — сказала она. — Пусть приедет. Скажи, что я здесь.       Усмешка заиграла на губах женщины, и Таня ждала, что она сейчас скажет что-то едкое в ответ, но она лишь поклонилась, выражая этим поклоном всю суть своего отношения к прозвучавшей просьбе. Как будто ей не нравилось выполнять указания, но и не выполнить она не могла.       — Кто это? — спросила Таня, когда женщина ушла, а они присели за столик у ограждения. — Почему она называет тебя так странно?       Джулия исподлобья посмотрела на нее.       — Не думаю, что ты уже готова услышать ответ, — сказала она, и по ее тону Таня поняла: спрашивать бессмысленно. Все равно не расскажет.       Мальчик-официант принес кофе. Здесь его подавали не в кружках, а в высоких, толстого стекла, стаканах. Таня попросила еще печенья, Джулия закурила, постукивая пальцами по столешнице.       — Что-то не так? — спросила Таня. — Может быть, ты хочешь уже вернуться в Москву?       Лицо изменилось. На нем вдруг заиграла улыбка.       — Нет, не хочу. Не пугайся ты так, пожалуйста. Мне просто нужен Леша, а не эта…       Она не договорила, но то, как прищурились ее глаза, когда она произносила «эта», говорило о многом. Таня повернула голову и посмотрела. «Эта» стояла у стойки на краю площадки и разговаривала с кем-то по телефону.       И вдруг что-то произошло. Окружающая действительность начала выцветать, становясь черно-белой, оставляя в центре этого монохрома лишь одну яркую фигуру. А через мгновение и фигура стала трансформироваться, меняться.       Нет, она осталась красивой, но что-то страшное, что-то дьявольское появилось в ее чертах. И голос зазвучал в ушах набатом:       «И пришел один из семи Ангелов, имеющих семь чаш, и, говоря со мною, сказал мне: подойди, я покажу тебе суд над великою блудницею, сидящею на водах многих. С нею блудодействовали цари земные, и вином ее блудодеяния упивались живущие на земле.       И повел меня в духе в пустыню; и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами».       Зверя не было. А вот блудница, похоже, была — в продолжающем выцветать мире она становилась все страшнее, все ужаснее. Вот уже и черные крылья стали видны из-за спины, и уродливый острый хвост, и глаза стали похожими на змеиные — узкие и страшные.       Что-то хлопнуло Таню по плечу, и краски вернулись. Она в ужасе оглянулась по сторонам. Все было как раньше: люди пили кофе, красивая женщина разговаривала по телефону (и никаких крыльев и хвоста у нее не было!), а Джулия обреченно смотрела на нее и выдыхала вверх колечки дыма.       — Что ты видела? — спросила она устало.       — Я… — Таню трясло. Она судорожно схватила стакан и сделала быстрый глоток. Что за чертовщина-то, а? — Она… Это Вавилонская блудница, да? Это снова из Апокалипсиса.       Джулия закатила глаза и покачала головой. Все ее лицо выражало бесконечную усталость.       — Как вы мне надоели со своей магией подобия, — сказала она с отвращением, сминая сигарету в пепельнице. Повернулась в сторону и вдруг позвала: — Лиль, подойди на минутку, пожалуйста.       Таня с ужасом смотрела, как женщина подходит, улыбаясь, и прячет телефон в карман.       — Посиди с нами, — сквозь зубы произнесла Джулия. — Знакомьтесь. Таня, это Лилия. Лиль, Таня думает, что ты Вавилонская блудница. Как тебе это?       Лиля только бровями повела, присела между ними и с интересом посмотрела на Таню.       — Новая игрушка? — спросила она, улыбаясь. — Ничего, миленькая.       Джулия только взгляд на нее кинула, и улыбка сползла с ее лица.       — Так-так, — протянула она. — Очень интересно.       И повернулась к Тане. Пригляделась.       — Ого. Еще интереснее. Милая моя, с твоей силой впору жизни спасать, а не забивать себе голову ересью. Я блудница, конечно. В некотором смысле… Но едва ли Вавилонская.       Таня застыла, ее тело как будто разом наполнилось жаром, эмоции обострились до предела. Захотелось немедленно склонить голову перед этой прекрасной женщиной, поцеловать ее руки, упасть к ее ногам.       — Эй, — услышала она холодное. — Я сейчас кому-то голову откушу.       Морок исчез. На нее снова смотрела просто красивая женщина с удивительно глубокими глазами, глазами, в которых хотелось утонуть, раствориться, исчезнуть без остатка…       — Я кому сказала!       Лиля засмеялась и перевела взгляд на Джулию.       — А что такое? — спросила она вкрадчиво. — Ты же не можешь ей этого дать. Я — могу. Почему нет?       — Ты однажды уже пыталась, — заметила Джулия. — И чем дело кончилось?       Она красноречивым жестом повела рукой вокруг себя.       — Ну-ну, — Лиля подняла ладони, сдаваясь. — Это наш вечный спор. Как дух и материя, как небесное и земное. Мы никогда не договоримся, ты знаешь.       Она снова посмотрела на Таню, но на этот раз серьезно, ласково.       — Девочка, — сказала вкрадчиво. — Поменьше обращай внимание на глупости снаружи и побольше ищи внутри себя. В тебе много светлого, но и глупости немало. А времени, чтобы вырасти, у тебя осталось не так уж много.       Она вдруг засмеялась, и Джулия засмеялась вместе с ней.       — Блудница, да? — повторила Лиля сквозь смех. — Интересная трактовка.       И вдруг стала серьезной.       — Ты знаешь, что тебе пытаются мешать? — спросила она Джулию. — И вовсе не те, на кого ты думаешь.       Встала из-за стола и протянула руку к Тане, но отдернула ее, услышав короткое шипение сквозь зубы.       — Извини, не смогла удержаться, — улыбнулась она. — Ну что ж, наслаждайтесь своим кофе, девочки. Я скажу, чтобы вам принесли еще. В конце концов, что нам еще осталось в этой жизни, как не маленькие земные наслаждения?       Она уже повернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась.       — Кстати, Леша в море. Он не сможет приехать. Придется тебе походить ножками, дорогая моя. Благо они у тебя что надо.       Засмеялась и наконец ушла, оставив их одних.       Таню трясло. Она дрожащими пальцами попыталась вытащить из пачки сигарету и не смогла. Джулия сделала это за нее — достала сигарету, поднесла зажигалку.       — Чего ты так испугалась? — спросила она.       — Я не испугалась, — с неожиданной злостью ответила Таня. — Но мне надоело чувствовать себя пятиклашкой в обществе кандидатов наук. Если ты не хочешь мне объяснить — зачем тогда показываешь мне все это? И Адам, в котором, конечно, нет никакой мистики, но который рассуждает с мудростью Будды и вылечил мне перелом ноги секунд за пятнадцать. И ты сама, которая не собирается устраивать апокалипсис, но при этом всем своим видом показывает, что не просто собирается, а уже делает это. А теперь эта женщина, которая взглядом делает из меня безвольную тряпку, а потом напропалую сыпет намеками. Что это все? Зачем это?       Она уже почти кричала, а Джулия с грустью смотрела на нее.       — Если я скажу, что ты все поймешь в свое время, ты поверишь? — спросила она.       Таня замотала головой.       — Мне надоело ждать «своего времени». И я прошу тебя: пожалуйста, либо объясни мне, наконец, что происходит, либо прекрати все это показывать. Иначе я просто тронусь умом и снова попаду в психушку.       Официант принес еще два стакана кофе. Джулия молча пила, разглядывая собственные ногти, и было видно, что она думает, мучительно размышляет, взвешивает все «за» и «против».       — Ну хорошо, — сказала она вдруг. — Это была Лилит.       Таню как обухом по голове ударило. Она ожидала чего угодно, но только не этого.       — Кто? — спросила она глупо. — Первая жена Адама?       Джулия покачала головой.       — Она никогда не была женой Адама, это все детские сказочки. Но в остальном — да. Это ее текущее воплощение.       Бред. Свет и тьма, какой бред! Такой же, как секс с Духом Хаоса, верно?       — Вот поэтому я и не хочу тебе ничего объяснять, — сказала Джулия. — Это бесполезно, пока ты сама не увидишь. Пойми: я могу прочитать тебе длинную лекцию по устройству мироздания, но ты из нее услышишь только про демонов, врата ада и прочую ерунду, которой людям с детства так или иначе забивают мозг. Это бессмысленно, Тань.       — Подожди, — Таня ошарашенно потрясла головой. — Что такого она может мне дать, чего ты не сможешь?       И, едва задав вопрос, поняла: чувства. Вот что ее так загипнотизировало, вот на что она так яростно откликнулась. Чувства.       — Верно, — согласилась Джулия. — Лилит — это чувственность. Не сексуальная, вернее… не только сексуальная. Я — сознание. И это наш вечный спор, потому что ей кажется, что одно не может существовать без другого.       — А ты считаешь, что может?       Джулия усмехнулась.       — Весь мой путь — отражение того, что я права. Если говорить в человеческих терминах, то Лилит была змеей познания для Адама. Она предложила ему больше, чем он мог иметь: уйти от человеческого к духовному, возвыситься над пределами и рамками. Но он выбрал Еву. И мы имеем то, что имеем.       В ее глазах снова мелькнула тоска. Таня всматривалась в эти глаза, силясь понять, и не могла.       — Вся жизнь человека — это стремление уйти от познания. Пока ты боишься, пока пьющие кровь божества для тебя — это демоны, ты обречен крутиться в колесе сансары, в матрице, в иллюзии — назови как хочешь. Пока ты веришь в бога — ты продолжаешь крутиться. Пока веришь в дьявола — продолжаешь крутиться. Лилит выше этого. Я — выше этого.       — А я — нет.       Таня обреченно вздохнула, закрыв глаза ладонью. На нее вдруг повеяло мертвенным холодом. Все оказалось еще хуже, чем она думала. Отношения? Свет и тьма, какие отношения, если Джулия — не просто другая, не просто отличается, она как будто действительно существо из другого мира, из другой вселенной.       — Перестань, — услышала она, и холодная ладонь коснулась ее руки. — Ты слишком упрощаешь. Я не пришелец, я Дух в теле человека, и, как ты верно сказала однажды, как дух влияет на тело, ровно так же тело влияет на дух.       Таня убрала руку и посмотрела на Джулию. Ее лицо было грустным, очень грустным, полным печали и безысходности. Но глаза смотрели тепло и ласково, и столько нежности было в них, столько хрупкости.       — Я же здесь, — сказала она, и губы ее дрогнули в легкой улыбке. — Я здесь, с тобой. Несмотря на то, что ты не понимаешь. Несмотря на то, что ты не знаешь. Я все равно здесь, понимаешь? И это — куда более важно, чем все то, что ты варишь в своей несчастной голове.       Таня смотрела на нее, раскрыв рот. Воздух толчками вырывался между разомкнутых губ, сердце билось как сумасшедшее. То, что она сейчас услышала, это… Это нереально. Этого не может быть.       — Может, — шепнула Джулия, поглаживая ладонью ее руку. — Просто расширь границы. Ты вбила себе в голову, что я ничего не чувствую к тебе. Но упустила самое важное: что чувства, эмоции — это не единственная система координат. И откуда тебе знать — возможно, в другой системе я испытываю даже больше, чем испытываешь ты.       Ветер налетел со стороны Невы и растрепал их волосы, закачал деревца в кадках, смел со стола несколько салфеток. Они молча смотрели друг на друга, и Танино сердце рвалось из груди от безумия нежности, от грохота радости, от бесконечной, яркой, вновь обретенной свободы.       Потому что, если мыслить выше, если измерять не эмоциями, а чем-то другим, что нам еще остается, кроме свободы?       И где еще, кроме этой свободы, может родиться что-то по-настоящему важное, по-настоящему вечное?