Без судьбы

      — Вот здесь останови, пожалуйста.       Джулия послушно припарковалась рядом с тротуаром и заглушила мотор. Таня сидела рядом напряженная, бледная. Кусала губы.       — Пойду, — сказала она, не глядя на Джулию, и осталась сидеть.       Вот и как быть? Сказать, что ей тоже не хочется расставаться, что она тоже не знает, как быть дальше, и тоже нервничает? Но это будет ложью. Сказать, что дни, проведенные в Петербурге, были одними из самых светлых в ее жизни? Не поверит. Просто открыть двери и пожелать хорошего вечера? Будет рыдать.       Джулия вздохнула и провела кончиком пальца по окружности руля.       Как так вышло, что все стало из простого сложным, а из понятного запутанным? Так легко было бродить по Петербургу, держаться за руки, кидаться в чаек у Дворцового кусками белого хлеба. Так приятно было смотреть на растрепанную Таню, играющую в догонялки с Невой. Так хорошо и спокойно было возвращаться в дом, и долго пить чай из микроволновки, и сидеть в беседке, закутавшись в один плед на двоих, и слушать шуршание начинающих уже опадать листьев, и даже не пытаться начинать разговор.       А потом — каждую ночь — Таня уходила спать, а она оставалась, и долго сидела на подоконнике, выключив сознание, погрузившись в блаженную пустоту. Она знала, что там, за стеной, Таня тоже не спит, думает свои тяжелые мысли, мечется на кровати, то подкладывая под подбородок край одеяла, то заворачиваясь в него полностью. Иногда хотелось зайти, погладить, усыпить, но это был бы слишком, чересчур, беспрецедентно большой шаг.       Да, слишком сложно. Слишком запутанно. Как и всегда бывает, когда связываешься с людьми.       — Я заеду за тобой завтра в восемь, — сказала она вслух, приняв решение.       Таня медленно посмотрела на нее: что, мол? Я не ослышалась?       — Заеду в восемь, — терпеливо повторила Джулия. — Будь готова к этому времени, ладно?       Искорки улыбки разбежались по Таниному лицу, рассыпаясь у глаз сеточкой морщин. А ведь она была права: возраст действительно возвращается.       Чей-то взгляд коснулся затылка, и Джулия прищурилась, всматриваясь в зеркало заднего вида.       — Темный мальчик хочет с тобой поговорить, — сказала она, рассматривая отражение. — Хочешь, я его прогоню?       Она даже пальцы в знак сложила и брови нахмурила, но Таня покачала головой.       — Не надо. Рано или поздно это все равно придется сделать.       Интересно, поцелует или нет?       Стоило Джулии об этом подумать, как Таня обняла ее за шею, притянула к себе и поцеловала — долгим, вкусным поцелуем. В нем не было желания, зато было много нежности. И много надежды.       — До завтра, — шепнула она в разомкнутые губы и выпорхнула из машины.       Джулия снова посмотрела в зеркало заднего вида. Интересно. У темного мальчика в руках цветы и что-то плюшевое — какая пошлость! Видимо, будет просить прощения и пытаться помириться.       Губы сами собой скривились, образовав слева у щеки складку, а справа — натянув кожу. Это была высшая степень задумчивости. Настолько высокая, что выше некуда.       В зеркале было видно, как Таня подошла к темному мальчику, как он опустился перед ней на колени и склонил голову. Дальше Джулия смотреть не стала. Фыркнула, завела мотор и выехала со двора.       Итак, что мы имеем в сухом остатке?       Лилит предупредила о том, что кто-то мешает осуществлению ее цели. Пусть мешает — это все равно ничего не изменит.       Саша с Мэрилин целиком ушли в свое новообретенное чувство, и толку от них сейчас — чуть. Впрочем, пока не пришел третий предвестник, они и не нужны — пусть радуются, пока есть время.       Интересно, как именно темный мальчик будет просить прощения?       Нет, к черту темного мальчика. Вот еще что: предсказание. Как она могла забыть? Будет день, и луна спрячется за солнцем, и вернется то, что давно потеряно, то, от чего было отказано. До 8 октября осталось совсем немного. Если принять за данность, что все пророчества старой суки сбываются, то ее ждет возвращение чего-то утраченного. Но чего?       Держа одной рукой руль, Джулия другой достала телефон и набрала номер Адама.       — Привет, — радостно отозвался он в трубке. — Ну что, пригодились иллюзорные презервативы?       Джулия зарычала сквозь зубы.       — Понял-понял, — пошел на попятную Адам. — Видимо, не только я почувствовал. Заедешь?       — Нет. Я по другому поводу звоню. Если бы ты был мной и тебе предсказали, что в определенный день к тебе вернется то, от чего ты давно отказался и то, что ты утратил, — о чем бы ты подумал?       — О чувстве юмора? — быстро ответил Адам и засмеялся.       Джулия молча ждала.       — Сложно сказать, — продолжил он уже серьезно. — Если брать глобально, то я бы подумал в первую очередь о памяти. От нее ты отказалась.       — Но она не была утрачена. К сожалению.       — Уверена? Ты помнишь только то, что помнишь. Если что-то было утрачено из воспоминаний — ты не можешь этого знать.       Джулия крутанула руль, вписываясь в поворот, и прикусила губу.       — Верно, но если ты прав, то мироздание в очередной раз посмеялось надо мной. Забрав что-то неважное и оставив то, от чего я просила меня избавить.       — Ты помнишь только то, что помнишь, — повторил Адам грустно. — Возможно, то, что забрали, было куда хуже.       Джулия нажала кнопку отбоя и бросила телефон на пассажирское сиденье.       А ведь и правда. Единственное, от чего она отказалась, отказалась сама, — это память. И если то, что осталось, так тяжело и страшно, то что же тогда забрали?       Она помнит все свои жизни. Или только те, которые ей оставили? Впрочем, это не так уж важно. Наступит день, солнце скроется за луной, и она все узнает.       Мимо мелькнул указатель на Шереметьево, и Джулия вдруг подумала, как было бы прекрасно бросить все, сесть на самолет и улететь в Париж. Взять в аэропорту в аренду какой-нибудь изящный седан, проехать по трассе в сторону Avenue Ibsen, покрутиться немного по восточному округу и оказаться наконец на Rue des Rondeaux, где уходит ввысь дорога вдоль старой кирпичной ограды любимого кладбища.       Cimetière du Père-Lachaise. Огромная арка с барельефами, строгая красота старинных памятников, безудержный запах лип и акации, а главное — тишина. Тишина, в которой усмиряется память, в которой не лезут в голову колючие и жесткие воспоминания.       Mementō morī — помни о смерти.       Глупые люди возводят ее в ранг самого страшного кошмара, они боятся ее, они всеми силами стараются отсрочить ее приход. Всего лишь потому, что не знают: самое страшное не смерть. Самое страшное — это память.       Машина остановилась рядом с подъездом. Джулия заглушила мотор, но выходить не спешила. Почему-то ее совсем не манили сейчас привычные чистота и спокойствие своей квартиры. При мысли о том, что она снова будет сидеть до утра с закрытыми глазами и блуждать по уголкам то ли прошлого, то ли будущего, становилось тошно.       Memento vivere — помни о жизни.       Она повернула ключ в замке зажигания, и мотор снова откликнулся удовлетворенным ревом. Père-Lachaise сегодня ей не светит, зато на Ваганьковское ее пустят в любое время дня и ночи.       На кладбище было темно. Но Джулия могла бы ходить здесь даже с закрытыми глазами: немало ночей и дней она провела в этой тишине, бродя между могил, изредка останавливаясь и вглядываясь в высеченные на памятниках черты.       Она не искала тех, кого помнила. Напротив — если их дыхание появлялось рядом, она складывала пальцы в знак отрицания и шла дальше. Она не искала незнакомых — если и видела мелькающие вдалеке тени, то сворачивала в другую сторону и меняла маршрут.       Она слушала. Слушала тишину, в которой то и дело раздавались звуки: то скрип ветки дерева, то позвякивание старой ограды, а то и кто-то из уже забытых принимался играть на флейте, пронзая летящими нотами, втыкаясь ими прямиком в грудную клетку.       Многие из вас ушли навсегда. Некоторые возвращались не раз и вернутся снова. И кто сможет ответить, кто из вас проклят, а кто вознесен?       Это ведь трудно — ходить по кладбищу, зная, что вот здесь и вон там — под ясенем — лежат останки тел, в которых когда-то жил твой дух. Жил, любил, творил. А теперь?       Память. Именно она остается, когда все остальное заканчивается. Именно она живет вечно, живет и дышит, и терзает, и мучает. Именно память первой восстает из мертвых, и именно она причиняет куда больше боли, чем все остальное.       И если все произойдет так, как должно. Если все сбудется так, как должно сбыться. Значит, память вернется не только к ней. Она проникнет в сердце, она разорвет его на части, она сделает тусклым его свет, и таким, как раньше, это сердце уже быть не сможет.       Нет. Нет. Все не должно быть так. Если цена такова, то готова ли она заплатить ТАКУЮ цену?       В кармане завибрировал телефон. Таня? Нет, она не станет звонить. Пусть не так уж много Джулия знает о ней, но это знает точно: как бы ни сложилось у нее с темным мальчиком, чем бы ни закончилось их примирение, звонить она не станет.       Она вытащила телефон и посмотрела на экран. Мэрилин. Подумала, отвечать или нет, и решила ответить.       — Я стою у входа на кладбище, — услышала она быстрое. — Рядом с твоей машиной.       — Хорошо, — ответила Джулия. — Я иду.       Memento vivere, верно? Помни о жизни.       Мэрилин действительно ждала ее у машины. Стояла, изредка оглядываясь по сторонам, и барабанила пальцами по капоту. Увидела, улыбнулась навстречу, шагнула, чтобы обнять.       И Джулия позволила. Закрыла глаза, прижимаясь к теплому телу, вдыхая в себя свежий запах — живой запах.       — Почувствовала? — спросила она, отстранившись.       — Да, — кивнула Мэрилин. — Сашка тоже почувствовал, но мы решили, что пусть лучше я.       Улыбнулась. Глупые. До сих пор боятся.       — Я не ходила далеко, — объяснила Джулия. — Только немного потрогала.       Мэрилин вздохнула. Ее лицо было плохо видно в темени ночи, но вздох слышался явственно и горько.       — Поехали к Адаму? — предложила она. — Или к нам? Тебе нельзя сейчас уходить глубже, ты знаешь.       И не поспоришь ведь. Все верно — нельзя. Не сейчас, когда на карту поставлено абсолютно все и лишь несколько шагов отделяет ее от конечной цели. Нельзя… Но, черт возьми, как же хочется.       — К Адаму, — решила Джулия и попыталась улыбнуться. Губы слушались с трудом, но она все-таки одолела усталые мышцы. — Сыграем партию.       И они действительно сыграли. Долго сидели в кабинете вначале втроем, а потом, когда приехал сонный Саша, и вчетвером. Адам то и дело уходил и возвращался с новыми чайниками горячего чая, фигуры на доске блестели матовым цветом, и начинало казаться, что память — это не так уж важно, что мир — не такая уж тюрьма и что люди кругом — просто люди, а не раскаленные от жара копья, раз за разом вонзающиеся в грудь.       Dum spiro, spero.       Пока живу, надеюсь.