Без судьбы

      Она собралась задолго до того, как часы пробили восемь. Поспать толком не удалось: вначале Юлик вытряс всю душу своими извинениями, слезами и цветами. Потом позвонила Наташа — уже со своим набором горьких покаяний. А потом что-то начало происходить с самой Таней.       Она то пыталась улечься спать, то вскакивала и принималась ходить туда-сюда по квартире. То хваталась за телефон, то за сигареты.       Напряжение? Нервы? Она не могла понять.       Отпустило только часам к семи утра. Постепенно успокоилось сердце, перестало разрывать изнутри грудную клетку. Снова стало можно дышать и внятно мыслить.       К этому времени Таня уже сидела одетая на краешке кресла и гипнотизировала взглядом часы. Как назло, стрелки двигались ужасающе медленно, как будто и не двигались вовсе.       Не выдержав, она накинула на плечи пальто и выскочила на улицу.       Синяя машина стояла перед подъездом.       Она кинулась к ней, спотыкаясь, рванула дверь и упала в теплое, пахнущее сигаретами кресло.       — Джули.       Слезы навернулись на глаза. Сердце билось как оголтелое, норовя выскочить из груди к чертовой матери. А она сидела и смотрела, даже не пытаясь пошевелиться.       Сегодня она выглядела старше, чем обычно. Белые волосы собраны на затылке в неаккуратный хвост. Белая рубашка застегнута под самое горло, а поверх утянута строгим сюртуком. На лице — спокойствие, но какое-то ледяное спокойствие, страшное. И — фиолетовое вокруг глаз. То ли небрежно нанесенный макияж, то ли последствия бессонной ночи.       В глаза не смотрит. Дышит тяжело, как будто всю ночь перетаскивала туда-сюда огромные жернова мыслей, и покрывалась потом, и замыкалась в отчаянии.       — Не проецируй, — сквозь зубы произнесла Джулия, но Таня не испугалась.       — Что с тобой? — спросила она, опуская руку на обтянутое гладкой тканью брюк колено. — Что произошло?       — Ничего, — она даже не пошевелилась. — Просто решила пораньше приехать.       Ну да. Замечательно выспалась, медленно и с удовольствием оделась, вкусно позавтракала и решила приехать пораньше. Оно и видно.       Решиться было тяжело, но Таня зажмурилась, подняла руку и за плечи притянула Джулию к себе. Она сопротивлялась — но как-то жалко и слабо, и в конце концов послушно уткнулась лицом в Танину шею и затихла, не двигаясь и не пытаясь что-то сказать.       Сидеть так было ужасно неудобно, но Таня не обращала на это никакого внимания. Она одной рукой обнимала Джулию за плечи, а другой молча гладила волосы на ее макушке, затылке, шее. Гладила, стараясь вложить в прикосновения как можно больше тепла, как можно больше живого.       — Это пройдет, — шептала она чуть слышно, шевеля дыханием пушок волос на макушке. — Что бы это ни было — это пройдет.       Время снова — уже который раз — замедлило свой ход. Таня понимала, что то, что она видит сейчас, то, что держит в руках, — это настоящее. И холодный страх заползал в ее сердце: не навредить, не разрушить, не сломать.       И, кажется, удалось. Джулия вдруг громко выдохнула, вдохнула и отстранилась, снова сев ровно и глядя вперед. Но ее лицо уже не было настолько мертвенно-бледным, в нем появилось пусть немного, но все же красок.       — Спасибо, — коротко сказала она, заводя мотор.       Таня улыбнулась и пристегнула ремень. Спасибо.       По утренней Москве они пролетели быстро. Только когда машина выехала на Ленинградку, Таня забеспокоилась.       — Джули, куда мы едем? — удивленно спросила она. Не может же быть, чтобы они снова…       — Испытание, — медленно произнесла Джулия. — Мы едем на испытание.       И действительно, как она могла забыть? Испытание. Ведь Катя вчера звонила, напоминала. И даже спрашивала, как Таня будет добираться. Поразительно — она забыла не только вопросы, но и то, что сама отвечала.       Джулия снова замкнулась в молчании. Таня курила, поглядывая в окно, избегая касаться взглядом спидометра: судя по быстроте мелькающих мимо деревьев, скорость снова была безумная.       Что же с ней происходит? И главное — как ей помочь? Как вытащить ее из этого состояния? Как?       — Почему вы все время пытаетесь изменить то, что не можете понять? — услышала она вдруг злое. — Почему не допускаете, что менять как раз ничего не надо?       — Кто «вы»? — глупо спросила Таня.       — Люди.       Это получилось у нее злобно, с отвращением, как будто не сказала, а выплюнула. Да что же такое с ней происходит?       — Я не собираюсь ничего менять, — сказала Таня, поеживаясь. — Просто хочу помочь.       Скривила губы, поморщилась.       — А откуда ты знаешь, нужна ли мне твоя помощь? Ты меня спросила?       Теперь и Таня разозлилась тоже.       — Ты же не спрашиваешь, когда лезешь мне в голову и вынимаешь оттуда то, о чем я думаю. Почему я должна спрашивать?       Подействовало: Джулия покосилась на нее, как будто впервые заметив. Ну, хоть так.       — Ты не должна. Вопрос был совсем про другое.       — А ответ про это, — парировала Таня. — Ты оставляешь за собой право переживать эти свои состояния в одиночестве. Хорошо, я согласна, я и не собиралась на это посягать. Но почему ты при этом хочешь лишить меня права беспокоиться? Я же ничего не делала — просто думала о том, как тебе помочь, вот и все.       Джулия долго молчала, прежде чем бросить сквозь зубы:       — Мне не нужна помощь. Я справлюсь сама.       Таня едва сдержала улыбку. Ребенок. Свет и тьма, ну какой она все же ребенок. Помощь не нужна, ничего не нужно, отстаньте от меня все, а я пойду на кладбище и буду одна ходить там до утра среди…       Стоп. А это откуда взялось?       — Ты что, была ночью на кладбище? — вопрос вырвался прежде, чем она успела прикусить язык.       Джулия снова покосилась, но уже не так зло.       — А ты откуда знаешь?       — Просто ответь. Была?       — Да.       А дальше все стало проще. Кладбище, старые ограды, старые памятники. Темнота под ногами, темнота вокруг, темнота внутри. Воспоминания, разъедающие душу и втыкающиеся в тело. Вот только… Не ее воспоминания.       — Остановись.       Это была не просьба, это был приказ. И Таня послушалась, широко открыла глаза, прогоняя видения. Это что, и правда так легко? Настолько легко?       — Ты быстро учишься, — сказала Джулия, и это прозвучало с невообразимой горечью. — Скоро тебе совсем не нужны будут костыли.       Таня только плечами пожала. Если уж это есть, хорошо бы хоть как-то научиться им управлять. До сих пор видения приходили не когда ей этого хотелось, а когда хотелось им.       — Нет, — возразила Джулия. — Не так. Просто ты пока не очень понимаешь, чего хочешь. Поэтому тебе кажется, что они приходят сами.       Больше до самого кладбища они не сказали друг другу ни слова. Джулия молча вела машину, Таня молча смотрела в окно. А стоило машине остановиться, она так же молча выбралась наружу и поискала взглядом студийный автобус.       Автобуса не было. Видимо, они приехали раньше всех, потому что не было не только его: никаких машин, никаких фургонов, вообще ничего.       — Иди сюда, — услышала она сзади и обернулась.       Джулия стояла, прислонившись спиной к дверце машины, и исподлобья смотрела на нее. Таня покачала головой. Нет.       — Пожалуйста. Иди сюда.       Она вздохнула и сделала шаг. Другой. А потом сильные руки ухватили ее за лацканы пальто и притянули еще ближе, обнимая за плечи и смыкаясь на спине. Ей ничего не оставалось, кроме как уткнуться лицом в рубашку и выдохнуть наконец.       — Прости, — услышала она тихое. — Пожалуйста, прости.       Вздохнула, прижалась сильнее. Втянула в себя едва заметный запах парфюма. Потерлась щекой о плечо.       — Со мной трудно. На самом деле, со мной почти невозможно находиться рядом. Только иногда — можно.       — Я знаю.       Ей хотелось сказать, что она понимает. Но это было не совсем так. Ей хотелось сказать, что она готова быть рядом даже в такие моменты. Но и это было бы не совсем правдой. Ей хотелось сказать, как сильно и остро она ощущает моменты ухода, моменты погружения туда, куда ее никогда не допустят, не разрешат даже заглянуть.       Она отстранилась немного и посмотрела вверх. Джулия кривила губы, морщила нос, опускала и поднимала веки. Хочет что-то сказать? Боится?       — Я люблю тебя, — сказала Таня. — Скажу тебе это только один раз и больше не стану. И такую я люблю тебя тоже.       В зрачках вспыхнуло что-то, заметалось. Кожа на лице как будто застыла, слегка искаженная. А потом губы дрогнули, и все стало как раньше.       Таня не поняла, кто потянулся первым, — может, это она поднялась на цыпочки, а может, Джулия наклонилась немного, а может, они сделали это одновременно, но через мгновение их губы — теплые, теплые губы! — соединились, и ладони скользнули на шею и обняли, притягивая еще ближе.       И долго-долго они стояли обнявшись, и целовались, и касались друг друга горячими щеками, и невесомая нежность парила над ними, благословляя и возвращая пусть толику, пусть совсем капельку, пусть секунду, но все же надежды.       Первым приехал фургон операторов, за ним — Катина машина, а после подтянулись и остальные. Джулия немедленно вернулась в машину и сидела там, положив руки на руль, а голову на руки. Таню же перехватила Катя.       — Ты что, приехала с Ванг? — спросила она, за рукав пальто оттаскивая Таню в сторону. — С ума сошла?       Если бы в Тане не были живы до сих пор воспоминания о недавнем поцелуе, если бы по ее коже не растекалась до сих пор нежность, она бы, конечно, ответила грубее. А так всего лишь нахмурилась и сказала:       — Кать. Ты прости, конечно. Но это совершенно не твое дело.       Она ушла к автобусу, но и там ее не ждало ничего хорошего. Теперь в сторону ее оттащил уже Юлий.       — Танюш, давай все же поговорим, — посмотрел ласковым котенком, ни дать ни взять — мальчик-херувим. — Ты сказала вчера, что не готова принять мои извинения, но ты же даже не выслушала толком. Пожалуйста. Я ведь имею право хотя бы объяснить?       И снова воспоминания и нежность не дали ответить грубо и по существу.       — В другой раз, Юлик, — улыбнулась Таня. — Я позвоню тебе, когда буду готова.       Решив больше не рисковать, она забралась в фургон операторов и сидела там вплоть до самого начала испытания, вылезла, только услышав раскатистое: «Ларина, на площадку».       Испытание на этот раз было о мертвых. Впрочем, Таня другого и не ждала: зачем иначе их позвали на кладбище? Но, свет и тьма, стоило ей подойти к могиле и коснуться ее рукой, как перед глазами сразу завертелись-закружились образы.       Как просто. Как же просто, когда понимаешь, что в тебе и как этим управлять. Не нужно зеркал, не нужно воды — не нужно ничего, ты просто спрашиваешь, и тебе отвечают.       Она описывала то, что видела, и понимала: все так и было. Она вела рукой, и картинки разворачивались в нужном ракурсе, показывали просто, ясно, без недомолвок.       Она рассказала им все. Все, что видела, и все, что они попросили ее увидеть. Долго стояла под одним зонтом с сестрой погибшего мальчика и рассказывала ей снова и снова.       Но что-то было не так. Что-то тянуло ее в сторону, куда-то левее от съемочной группы, от родственников мальчика, от людей. И, когда ее наконец отпустили, она послушалась и пошла туда, куда вел ее неясный призыв, призыв-просьба, призыв-мольба.       Теперь рядом уже никого не было. Таня шла по тропинке одна, прячась от дождя под большим зонтом, шла почти не глядя, но вслушиваясь в шепот.       А он становился яснее и яснее, четче и четче, и вот уже можно разобрать слова и сложить их во фразы. Фразы, наполненные смыслом.       «И грянет ночь, и первая жертва добровольно взойдет на виселицу и провисит там шесть часов и шесть минут, и по истечении этих шести жертва будет принята.       Наступит день, и вторую жертву проводят на виселицу, и провисит он три дня и три ночи, и имя ему будет — Ибрахим.       И зальет гнев землю Израилеву, и полетят железные птицы, несущие смерть, и третья жертва будет казнена во имя любви и света, и когда жертва будет принята — появятся врата, и четверо придут, и лишь один откроет».       Зонт выпал из онемевшей руки. Капли дождя упали на лицо, делая его мертвенно-бледным, холодным.       Свет и тьма… Или теперь уже только тьма?       «Рык с Севера пробудит бурю гнева.       Придет Великий темный князь       С дарами Царства смерти.       Ночное Солнце Истину укажет.       Где Князь великий путь откроет в бездну,       Где Ангелы и Демоны сольются.       Десницей истины разрушат злую церковь,       И тьма восстанет, властвуя над миром.       Ревнителей дурного Света ждет бесчестье,       За зло творимое овец своих утратят.       Останутся лишь в слабости больные.       Себя познавший человек во Тьме отыщет правду».       Колени подогнулись, и Таня рухнула на мокрую землю. Она смотрела перед собой невидящими глазами, а перед ними разворачивалась, скручивалась в клубок, вопила тысячами голосов истина.       О да, теперь она понимала, от чего предостерегали ее, от чего пытались уберечь. Истина не была лучезарной, нет. Она кривилась и извивалась, она пахла мертвым и жутким, она пробиралась через кожу в тело и расплывалась по ней ужасом. Бесконечным ужасом понимания.       Таня видела все. Видела так ясно, как будто это происходило прямо сейчас, и отчасти так оно и было — да, сейчас, именно сейчас, потому что никакого «тогда» и «потом» нет, не существует и никогда не существовало.       Она видела мертвые тела — семерых из дома Романовых. Видела, как касаются этих тел грязные руки, ищут что-то, стаскивают со все еще живой кожи. Видела, как вспыхивают эти тела огнем и сквозь огонь проступают печати. Семь печатей, которые положат конец царской России, и которые однажды положат конец России не царской, а вместе с ней — и всему миру.       Она видела войско — громадное войско, сверкающее доспехами и латами, войско, сметающее все на своем пути, оставляющее под собой кровь — много крови, много, слишком много, она пахнет, она заливает ноги, она разъедает кожу и ноздри.       Она видела заливающуюся пожарами землю, видела, как набухает гневом огромная гора, как извергает из себя пыль и огонь, чтобы под этим огнем поглотить все живое, все мыслящее, чувствующее.       Она видела людей. Миллионы людей, прильнувших к экрану, на котором — боль, смерть, тьма. Она видела потоки эмоций, сочащихся мерзостью, проистекающих, смердящих. На экране — убитые горем родители, на экране — растоптанные женщины, на экране — матери, хоронящие своих сыновей. А за экраном, с другой стороны, — хохот, брань, крики восторга. И эти крики пылают, расшатывают, смешиваются со слезами боли, с воплями горя, с неотвратимостью и ужасом смерти.       И все это — сейчас. Все это — одновременно, в один-единственный миг времени, времени, которого, оказывается, не существует вовсе, которого нет, которое можно растянуть, как пружину, а потом отпустить — и ничего, ничего не изменится. Или… Изменится?       Картинки исчезли. Таня стояла на коленях, ладони ее утопали в мокрой земле, покрывались снизу грязью, а сверху — каплями крови. Крови, стекающей с ее лица, из ее носа.       — Зачем? — прохрипела она, пытаясь подняться. Тело тряслось, дрожь пробивала его от головы до пят. — Зачем? Я не хочу это видеть. Я не хочу этого знать!       Немыслимым рывком ее тело поднялось, ноги нашли опору, а руки ударили лицо, покрывая его грязью.       — Зачем? — яростный, жуткий крик вырвался из ее горла. — Я не просила! Я не хочу все это видеть! Не хочу знать!       Дрожь не давала дышать. Она как сумасшедшая крутила головой, трясла, словно пытаясь вытряхнуть из себя увиденное, вернуть обратно, отдать туда, откуда это пришло.       — Я не хочу этого знать!       Что-то коснулось ее сзади, налетело, опрокидывая на землю. Она упала набок, погружаясь лицом в мокрое, закрывая глаза, трясясь все сильнее и сильнее. Кто-то кричал ей что-то прямо в замерзшее от ужаса ухо, но она не слышала, не могла разобрать.       — Я не хочу всего этого видеть!       И звуки вернулись. В тело вернулась чувствительность, и Таня поняла, что на ней кто-то лежит. Лежит, прижимая ее к мокрой земле, лежит, закрывая ее от дождя, от неба, от кошмара, обрушившегося на нее.       Она вывернулась, выползла, встала на колени. Посмотрела в глаза.       Зеленые, глубокие, пустые. Залитые дождем глаза.       — Я не хочу всего этого знать.       — И я не хотела, чтобы ты все это знала.       Их обеих трясло. Таня видела, что Джулия не шевелится, но ее руки, ее ноги, согнутые в коленях, все ее тело дергалось бессвязно, бессмысленно.       — Я вижу, — сказала Таня глухо, едва удерживаясь от того, чтобы снова не начать кричать. — Теперь я вижу. И больше всего на свете мне хочется вырвать к чертовой матери мои глаза.       — Я знаю.       Джулия переместилась. Теперь она тоже стояла на коленях — перед Таней, низко опустив голову.       — Если бы я могла сделать так, чтобы это была не ты, — я бы сделала, — обреченно прошептала она.       Это было правдой. Таня знала: это действительно было правдой. Теперь она понимала. Понимала если не все, то многое.       — Ты хотела пощадить меня, — сказала она глухо. — Но ты не могла.       Сил не было. Жизни не было. Только боль. Огромная, безумная, яростная боль. И память.       — Я знаю теперь, — повторила Таня, чувствуя, как струи дождя стекают по ее лицу, смешиваясь с грязью и кровью. — Я знаю, что ты собираешься сделать. Знаю, что ты уже делаешь.       Джулия подняла голову. Теперь она смотрела ей в глаза. И не нужно было слов, чтобы понять, что она говорит сейчас. И не нужно было видеть, чтобы понять, что она сейчас чувствует.       — Нет, — сказала Таня, и глаза из человеческих стали как будто змеиными. Сузился зрачок, вытянулся, а через мгновение стал прежним. — Я не стану четвертой. Я и не должна была ею стать. И я сделаю все для того, чтобы тебя остановить.       Еще мгновение они смотрели друг на друга. Смотрели так, словно ничего больше не будет, словно это последний раз, когда можно просто смотреть, и чувствовать, и отдавать. И Таня знала: любовь, которая сейчас стала только сильнее, потому что обрела зрение и приняла все, что увидела, — даже любовь не сможет изменить то, что она должна будет сделать.       — Прости, — услышала она, и в этом слове сейчас собралась вся горечь, все отчаяние этого, пока еще живого мира.       Aeternum vale.       Прости навечно.