Без судьбы

      Лучше бы Таня плакала. Но слез не было: лицо будто окаменело, руки, сложенные на коленях в замок, — тоже, а глаза застыли, глядя в одну точку — прямо перед собой.       Впрочем, ее собственные руки, лежащие на руле, тоже не были спокойными. Их до сих пор била нервная дрожь, от чего машину периодически вело то в одну сторону, то в другую.       Мироздание все же — жестокая сволочь. Кто мог знать, что все случится одновременно с приходом третьего предвестника? И — главное — кто мог знать, что все это выльют на нее разом, не порционно, как с Мэрилин, а разом — так сильно и так много, что впору захлебнуться.       Джулия крепче сжала руль. Она вспомнила о том, как, едва подойдя к могиле, увидела предвестник, как не задумываясь провела ритуал — первый из нужных. И как, осознав, что будет дальше, попыталась изменить, исправить, выбрать другую ниточку, другую дорогу.       И не смогла.       А кроме этого — что она могла сделать? Найти Таню, обнаружить ее кричащей что-то в небо, попробовать обнять, укрыть своим телом, защитить… Глупый жест, очень человеческий и глупый. Но в тот момент ей нужно было сделать хотя бы что-то, хотя бы так выразить то, что она не хотела этого. И ведь она действительно не хотела.       В какой момент все изменилось? В какой момент она задумалась над тяжестью ноши? В какой момент она впервые примерила вес этой ноши к Тане и поняла, что ноша будет слишком тяжела? Она не знала.       — Отвези меня домой, — услышала она рядом слабый голос.       — Тебе нельзя сейчас домой, — ответила с искренним сожалением в голосе. — Нужно, чтобы кто-то… Нужно поговорить о том, что случилось. Иначе тебя разорвет.       — По-моему, меня уже разорвало. Я ничего не чувствую. Только глаза болят.       Джулия вздохнула и увеличила скорость. Адам. Ей нужен Адам. Пусть это будет против правил, но он заберет хотя бы часть того, что рухнуло сегодня на голову этой девочки. А она, Джулия, попытается забрать остальное.       Она припарковалась в ста метрах от бара, и, пока они шли — грязные, в потеках крови, — люди глазели на них, переглядывались, что-то шептали.       Джулия толкнула дверь с табличкой «Закрыто» и пропустила Таню вперед. Адам немедленно появился перед ними, как будто ждал. Впрочем, возможно, так оно и было.       — Отведи ее умыться, — глазами сказала Джулия.       Он кивнул, обхватил Таню за покрытые грязью плечи и увел за стойку — туда, где пряталась маленькая кухня и душевая кабина, прикрытая цветастой шторой. Через минуту оттуда донесся звук льющейся воды, а Адам вернулся и полез вниз.       — Виски? — спросил он оттуда, голос звучал неразборчиво и глухо.       — Лучше коньяк, — Джулия залезла на стул и с отвращением посмотрела на себя сверху. Вся в грязи. Вся. Но то, что снаружи, — еще не самое страшное. — Ты сможешь снять с нее хотя бы часть?       — Смогу, — Адам вынырнул обратно, поставил на стойку два бокала и щедро плеснул коньяка. — Юль, что произошло?       Джулия двумя глотками выпила коньяк и закрыла глаза, чувствуя, как теплеет внутри. Протянула руку, в которую Адам немедленно вложил пачку сигарет. Закурила.       — Она что… пробудилась? — снова спросил Адам, и Джулия с гневом посмотрела на него.       — Ты прекрасно знаешь, что нет! Зачем задаешь такие вопросы? Она не пробудилась. Ей… показали.       Адам схватился за бутылку и налил еще коньяка. Джулия снова выпила.       — А выплеск был такой, как будто пробудилась, — задумчиво сказал он. — Значит, теперь она станет четвертой?       — Нет. Не станет. Я не позволю.       И, сказав это, Джулия поняла, что это правда. Все и так зашло слишком далеко. Даже если Таня поймет, даже если изменит свое решение — она не позволит ей стать четвертой. Хватит. Достаточно.       Адам задумчиво качал головой, глядя на нее. В отдалении все лилась и лилась вода.       — Ты пыталась изменить это, — сказал он вдруг, и в голосе его прозвучала тревога. — Я видел, как ты перебираешь нити. Ты хотела сделать так, чтобы она никогда этого не увидела.       — Хотела, — с горечью усмехнулась Джулия. — Но не смогла.       Она вспомнила, как двигались между ее пальцев тонкие, призрачные нитки, как она раскручивала их узоры, как пыталась отвести одну от другой и как наткнулась пальцами на узел.       — Узел судьбы, — сказала она вслух. — Я так редко встречала их, что почти забыла об их существовании. Но здесь он был, и я не смогла его развязать.       Покачала головой и посмотрела на Адама, кривя губы в усмешке.       — А самое отвратительное, что я знаю, кто его завязал. Я сама сделала это, когда выбрала ее. Я сама, понимаешь? Из-за моего решения все сложилось именно так.       Шум воды приглушился, а потом исчез вовсе. Джулия сидела, пачкая грязными рукавами стойку бара, и смотрела на тлеющий огонек сигареты. Адам молча стоял напротив.       — Позвоню Маше, — быстро сказал он, когда в тишине пустого бара послышались шаги. — Мне кажется, сейчас ей нужен будет свет. Как можно больше света.       Джулия кивнула. Да, верно. Как можно больше света и, возможно, разговор с той, кто прошел через это так же болезненно и так же трудно.       Адам ушел звонить, а Таня вышла из-за двери и с трудом забралась на стул. Она была сейчас — как несчастный воробушек, с мокрыми, сбившимися в пряди волосами и розоватым следом под носом. Куда там возрасту… В рубашке Адама, которой хватило, чтобы прикрыть ее до середины бедер, она выглядела ребенком.       — Пей, — сказала Джулия, подвигая к ней полный бокал. — Сейчас тебе это нужно.       Таня послушно сделала несколько глотков. Прикурила протянутую сигарету. Пальцы ее дрожали, губы не слушались.       — Как ты с этим живешь? — спросила она, отстукивая зубами затейливую дробь. — День за днем, год за годом, видя, во что превратились люди? Как ты живешь с этим?       — Так и живу, — вздохнула Джулия. — К этому привыкаешь со временем. Учишься видеть не только то, что сейчас видишь ты. Света меньше, конечно, гораздо меньше, но и он есть тоже. И потом…       — Да, — перебила Таня. — Я помню. Тебя греет мысль, что скоро ты покончишь с этим. Погрузив мир во тьму.       — Тань, — Джулия повернулась на своем стуле, чтобы посмотреть Тане в глаза. — Тебя ждет сегодня самая ужасная ночь в твоей жизни. Это так, и я не стану от тебя этого скрывать. Но пойми: то, что ты сегодня увидела, — это только одна сторона медали. Есть и другая. Даже если сейчас в это трудно поверить.       — Ты права, трудно, — Таня попыталась засмеяться, но не вышло. Она вся тряслась. — Хочешь сказать, ты устроишь апокалипсис для того, чтобы люди обрели счастье? Чтобы они, как бабочки, улетели в закат?       — В рассвет, — уточнила Джулия. — В общем и целом — да. Так и есть.       Таня замотала головой. Дрожащие губы не давали ей говорить внятно.       — В чем они виноваты? В том, что выбрали тьму, а не свет? Но ты же сама — темная. Ты — самое настоящее воплощение тьмы. Почему тогда?       Джулия покачала головой.       — Темная, светлая… Все зависит от точки приложения, понимаешь? Если внутри тебя — свет, ты светлая. Если внутри меня — тьма, я темная. Но подумай — что делает свет с тьмой? И что делает тьма со светом?       — Хочешь сказать…       — Да. Тебе сложно будет это понять, потому что ты привыкла мыслить в узких рамках. Но просто подумай: если в светлой комнате зажечь фонарь, ты не увидишь его света. Свет — из тьмы. А тьма — из света.       Она жестом остановила дернувшуюся Таню и продолжила:       — То, что пытались сделать с тобой люди, — это… — она поискала слово. — Залепить твой свет пластилином. Они не трогали источник и не смогли бы этого сделать. Они лепили поверх. Поэтому так легко было освободиться, поэтому ты так легко сбросила все это и вернулась к себе изначальной.       — Тогда в чем разница? — спросила Таня с горечью. — В чем разница между нами?       Джулия прикрыла глаза. Это был самый трудный вопрос, с самым трудным ответом.       — Когда к тебе пришла истина — какой ты ее увидела? — спросила она.       — Мерзкой. Грязной. Кровавой.       — А я вижу ее чистой, лучезарной и сверкающей. В этом разница.       Таня отшатнулась от нее, закрывая лицо руками. Плечи ее тряслись — кажется, слезы наконец прорвались наружу. И Джулии пришлось сцепить собственные пальцы, чтобы не протянуть руку, не пытаться потрогать.       Да, в этом и есть вся ирония, милая. Свет исходит из тебя и проявляет самое темное, самое ужасное, что есть в людях. А тьма, выходящая из меня, делает видимым то светлое, что в них еще осталось.       — Они приедут вдвоем, — сказал появившийся вдруг рядом Адам. — Они тоже почувствовали.       Джулия пожала плечами. Вдвоем так вдвоем. Хуже все равно уже не будет.       Замерев, она смотрела, как Адам подходит к Тане, как берет ее на руки, прижимает к себе ее трясущееся от рыданий тело и начинает укачивать. Как ребенка, как маленького ребенка, — бережно и осторожно.       Свет, льющийся из его ладоней, расплывается по коже, струйками убегает к сердцу. Да, там ей сейчас больнее всего. Увидеть разом столько грязи, столько ужаса — это трудно. Это невыносимо. Это больно.       Еще одно место, куда стекается свет, — глаза. Им тоже больно, потому что именно в них так или иначе возникает память. Теперь, когда она будет закрывать их, она будет видеть. Пока не привыкнет не замечать.       Рыдания стихли. Свет распределился по телу и больше не сиял откровенной яркостью, а потихоньку приглушался, растворялся на коже. Адам усадил Таню обратно и улыбнулся ей.       — Легче?       Джулия видела, как поднялась и опустилась грудная клетка под рубашкой. Значит, она снова смогла дышать. Значит, боли действительно стало меньше.       Теперь можно было коснуться. И она протянула руку и аккуратно, словно спрашивая, дотронулась кончиками пальцев до ладони. И Таня не убрала ладонь. Она вся вспыхнула навстречу, и ухватилась за руку, и сжала.       — Ты чувствуешь то, что я чувствую сейчас? — спросила она тихо.       — Да.       И это действительно было так. Она чувствовала ее боль. Ее отчаяние. Ее горечь. Чувствовала, как с хрустом и кровью рвутся шаблоны внутри, оставляя за собой пустоту. Понадобится время на то, чтобы на их месте выросло что-то другое. И пока не вырастет — она будет рядом.       Когда приехали Саша и Мэрилин, Таня уже практически успокоилась. Адам проводил их в кабинет, принес традиционный чай и несколько стульев из зала. Так они и сели: Джулия и Таня в креслах, держась за руки, — Таня ни за что не хотела отпускать ее ладонь, а остальные — на стульях. В центре — стол, шахматный стол — без фигур, зато с чашками и большим чайником.       — Мир рушится, а мы сидим на вершине высокой горы и пьем чай, — сказала вдруг Таня, и все, кроме Адама, с удивлением посмотрели на нее. Она заметила взгляды и объяснила: — Я подумала, что если скажу это — может быть, это сбудется?       — Нет, — Саша покачал головой. — Это работает по-другому.       Адам разлил чай. Джулия молча гладила Танины пальцы, потихоньку забирая из нее то, что не смог забрать Адам. По капле, понемногу, но когда боли так много — каждый забранный грамм имеет значение.       — Меня зовут Мэрилин, — услышала она и подняла голову. — Но ты можешь называть меня Машей.       Черт возьми, она смотрела на Таню с таким сожалением, с таким пониманием, будто на пороге смерти встретила наконец человека, больного той же болезнью, которой болела сама. Ее губы сжались в узкую полоску, а взгляд выражал безграничное тепло и нежность.       — Я тоже светлая и я тоже прошла через это. Правда, мне было немного проще. Я просыпалась постепенно.       Саша покивал, соглашаясь.       — Да, светлым это сложнее. То, что видим мы, гораздо приятнее.       — Ты тоже Дух Хаоса? — спросила вдруг Таня, глядя на Мэрилин. Перевела взгляд на Сашу. — И ты?       — Нет, — Адам успел ответить первым. — Дух только Юля. Все остальные — нет. Пока нет.       На «Юлю» Таня даже внимания не обратила. Она крепче сжала пальцы Джулии и наклонилась вперед, к Адаму.       — Только Дух Хаоса сможет открыть врата, — сказала она быстро. — Зачем нужны остальные трое?       Адам посмотрел на Джулию. Она кивнула. Рассказывай, что ж теперь поделать.       — Первый Ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела.       — Я видела, — кивнула Таня. — Теперь я понимаю, что это — только аллегория, образ. Революция, убийство Романовых и все, что последовало за этим.       — Верно, — кивнул Адам и продолжил: — Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью, и умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла.       — Это я видела тоже. Извержение вулкана.       Джулия вздохнула, Саша и Мэрилин переглянулись.       — Нет, — сказал Адам. — Вулкан — тоже образ. «Гора, пылающая огнем» — это ангел, низвергнутый на землю.       В кабинете вдруг стало очень тихо. Танины пальцы холодели с каждой секундой. Было слышно, как бьется ее сердце.       — Дьявол? — спросила она, с ужасом глядя на Джулию. — Люцифер?       — Нет, — Джулия засмеялась, и напряжение немного спало. — Не надо воспринимать так буквально. Никого ниоткуда не сбрасывали, конечно, просто Иоанн так это описал, вот и все.       — Тогда о чем это? — Таня не отводила взгляда.       — О зле. О насилии. Не в том, изначальном смысле, который был всегда. О зле, возведенном в ранг добродетели. О насилии, которое никого уже не удивляет.       Адам кашлянул, и Таня снова перевела взгляд на него.       — Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки.       — А вот это — о Люцифере, — сказала Джулия, не дожидаясь вопроса. — Большая звезда, горящая подобно светильнику. Чистый свет. Чистое сознание. Он пришел, и люди начали пробуждаться.       — Он? — медленно повторила Таня.       — Да, — Джулия крепче сжала ее пальцы. — Не надо сбрасывать все причины и следствия на меня. Это — не только я. Нас много. Тех, кто вышел за пределы, тех, кто раздвинул границы, тех, кто видит и знает.       — Почему полынь?       Джулия не успела ответить. Заговорила до сих пор молчащая Мэрилин.       — А разве ты не увидела сегодня, каким горьким может быть знание? — спросила она у Тани. — «Люди умерли от вод, потому что они стали горьки» — это тоже иносказательно, но смысл передает довольно точно. Очень тяжело знать и при этом оставаться жить в этом мире.        — Тогда, получается, вы просто хотите уйти? — спросила Таня. — Вам просто… надоело?       Они засмеялись все разом. Джулия, Адам, Саша и Мэрилин. Это был искренний смех, очень добрый смех. Смех, удивляющийся наивности и поклоняющийся простоте.       — Мне не надоело, — первым ответил Адам, разливая чай по чашкам и передвигая их по столу. — Мне пока здесь нравится.       Саша покрутил в воздухе пальцем, изображая круговорот.       — Дело не в том, что нам надоело, — сказал он серьезно. — Вернее, не только в этом. Юля может уйти в любой момент — для нее это несложно. Мы с Мэри при определенной доле усилий тоже можем. Адам вон вообще уходить не хочет.       — Тогда зачем вам это? — прервала его Таня. — Зачем?       Джулия поймала на себе взгляд Мэрилин и ответила:       — Потому что мы хотим освободить вас. Тебя и других — всех людей, в которых все еще остался свет. Всех тех, в ком его давно не осталось. Освободить, вытащить из замкнутого круга иллюзии и показать вам истину.       И снова тишина. Она возникла из ниоткуда и сжала в тиски сердце и легкие. Таня ошарашенно смотрела на них — каждого по очереди.       А потом она начала кричать.