Без судьбы

      Они вошли в квартиру, и, едва захлопнув дверь, Таня потянула Джулию за собой в комнату. Было темно, только через окно просачивался тусклый свет уличных фонарей. Таня задернула шторы, и свет исчез полностью.       Джулия стояла посреди комнаты, опустив руки. В полумраке было видно, как Таня делает шаг к ней навстречу и останавливается совсем близко. Что-то древнее и чарующее медленно двигалось между ними, что-то горячее и пылкое.       — Я хочу заняться с тобой любовью, — услышала Джулия и вздрогнула от откровенности, с которой были сказаны эти слова. — Хочу хоть ненадолго забыть о том, что нас разделяет. Хочу отдать тебе… Просто отдать.       Танины пальцы коснулись плеча, и тонкая лямка сдвинулась от этого прикосновения и сползла вниз. Кончики пальцев прошлись за ней, касаясь невесомо, едва ощутимо. Ладони сомкнулись на затылке, опустились ниже, и застежка ожерелья щелкнула, расстегиваясь. Камни скользнули по груди и с тихим стуком упали под ноги.       Таня расстегнула пиджак. Повела плечами, сбрасывая его на пол. Через голову сняла шнурки с амулетами. Медленно взяла ладони Джулии и опустила их на свою талию.       Даже через ткань чувствовалось, какая горячая у нее кожа, даже через ткань ощущалось, как течет по этой коже свет — мягкий, теплый, мерцающий.       — Сними это, — одними губами попросила Таня. И Джулия послушалась: пальцами вытащила майку из-под пояса юбки, потянула ткань вверх. Таня подняла руки, помогая, и кожа ее груди натянулась от этого движения, замерцала в полумраке комнаты.       Майка упала на пол, и следом за этим Таня оказалась вдруг за спиной у Джулии, а ее пальцы потянули вниз молнию платья. В открывающемся разрезе чувствовалось горячее дыхание, толчками обжигающее кожу.       Она расстегивала медленно, проводя пальцами по освобождающейся от ткани коже. И эти прикосновения — от шеи до поясницы — сбивали дыхание, заставляли то задерживать его, то, напротив, шумно выдыхать ненужный теперь воздух.       Ладони опустились на живот и поднялись выше, стягивая платье с груди. Джулия ахнула, когда вместо ткани ее коснулась нежная кожа пальцев. Пальцев, рисующих окружности, которые с каждым движением все уменьшались и уменьшались в диаметре, пока не сошлись в двух точках, вызывая непроизвольное движение назад.       От этого движения ее спина прижалась к Таниной обнаженной груди, а ладони легли поверх ее пальцев, заставляя усилить нажим.       — Да, — услышала она сзади. — Покажи мне.       Теперь Танины пальцы послушно скользили под нажимом ее рук. Оглаживали грудь, опускались ниже, к животу, натыкались на неаккуратный край собравшегося на талии платья. Тяжелое дыхание, сменяющееся прикосновением губ, обжигало спину, а бедра сами собой подавались назад.       Под давлением пальцев ткань платья скользнула по бедрам и опустилась к лодыжкам. А через секунду Джулия ощутила легкий толчок в спину, послушно сделала шаг и села на край кровати. Теперь Таня стояла между ее разведенных бедер, держась за плечи и глядя на нее сверху вниз.       — Снимай, — шепнула она, поглаживая плечи ладонями.       Застежка у юбки — тесная, пуговица с трудом протискивается в разрез. Ногти царапают кожу, молния разъезжается в стороны, и юбка под движениями ладоней опускается, скользит по бедрам, собирается складками вокруг лодыжек. Таня переступает ногами и отбрасывает ненужную ткань в сторону.       — Снимай все, — просит она, и от звуков ее голоса сжимаются лопатки, дрожь пробегает по позвоночнику.       Пальцы забираются под резинку белья и тянут его вниз, а глаза впиваются взглядом в следы на коже, оставленные тесной тканью. Джулия целует эти следы, ведет языком вдоль каждого, как будто пытаясь губами вылечить, защитить.       В комнате пахнет осенью. Сквозь неплотно прикрытое окно потоки воздуха врываются внутрь и холодят плечи и спину. И с каждым порывом ветра сердце вздрагивает, бьется чуточку быстрее, чем раньше.       Прикосновение кончиков пальцев к губам. Ладонь — на затылке, заставляет посмотреть вверх, а наверху — серьезный, глубокий, полный нежности взгляд. Взгляд, говорящий не «я хочу забрать тебя себе», а шепчущий «бери то, что ты хочешь».       Секунда — и Таня садится на нее сверху, словно оседлав ее бедра, прижавшись животом, впиваясь пальцами в пряди волос на затылке. Садится и замирает, не шевелясь, не произнося ни звука.       Джулия щекой трется о ее грудь. Глаза закрыты, ей сейчас не нужно смотреть, она не хочет смотреть, все ее тело покрыто нежностью, невесомой нежностью, и она хочет отдать кусочек этой нежности той, от кого ее получила.       — Этой ночью, — слова прорываются между губ, и Джулия не пытается их остановить. Таня отклоняется назад и смотрит на нее. — Этой ночью ты придешь в мои сны. Этой ночью я позволю тебе все, что ты захочешь.       Она не успевает договорить. Горячие губы огнем вливаются в ее кожу, а под спиной вдруг оказывается жесткая ткань покрывала. Сильные пальцы стягивают с нее остатки одежды, и она помогает им, приподнимая бедра. Глаза по-прежнему закрыты, она не хочет сейчас смотреть, она хочет чувствовать. Чувствовать?       Таня ложится на нее сверху, и Джулия обхватывает ее бедра ногами, прижимая теснее. Это то, что нужно ей сейчас, — она хочет ближе, она хочет острее, она хочет вплотную.       Влажные губы на шее, зубы захватывают кожу, из живота к груди рвется что-то яркое, безумное. Таня опускается ниже, теперь ноги Джулии обнимают ее поясницу, бедра трутся о жесткую ткань покрывала, пальцы впиваются в подушку.       Жарко, очень жарко, и даже потоки ветра не могут снять этот жар, они лишь разжигают его сильнее и сильнее, ярче и ярче.       Прикосновение губ на плечах, ключицах, груди. Джулия выгибается навстречу этим прикосновениям, дрожит, рывками втягивает в себя воздух. Это не возбуждение, это не желание, это что-то иное. Как будто чистая, незамутненная радость отдавать и видеть, с каким трепетом принимают то, что ты отдаешь. Как будто руки, ласкающие, нежные руки, не просто забирают, а вливают свою нежность, свой трепет, свою любовь. Любовь?       Она дергается, пытаясь отодвинуться, но Таня не дает ей это сделать. Тяжесть ее тела прижимает Джулию к кровати, влажные губы касаются виска, и тихий шепот врывается в душу:       — Не бойся. Пожалуйста, не бойся.       Быстрый поцелуй вторгается в ее губы. И Джулия принимает его, обнимает Таню за плечи, прижимает теснее. Их бедра сплетаются, и кажется, что влажность, которую Джулия ощущает на своем бедре, и бедро, которое она чувствует своей влажностью, — все это одно, единое целое, неразделимое ничем и никогда.       Таня смотрит ей в глаза и начинает двигаться. Медленными, осторожными движениями, и от этой осторожности что-то взрывается в голове, распадаясь на миллиарды искр, на миллиарды новых вселенных.       Капли пота на лбу и щеках, морщинка на переносице, дрожащие губы, волосы, спадающие вниз и как будто отделяющие их от остального мира. И глаза, глаза, в которых — и страх, и нежность, и трепет, и так много всего, что это просто невозможно понять, невозможно постичь.       Медленно, мучительно медленно, влажно, скользко. Чувствуя, как изгибается поясница, как поджимаются от невероятной силы желания пальцы ног. Глядя в глаза, в которых уже не просто трепет, в них — безумие, чистой воды безумие, отрешенность от всех и вся.       И — снова поцелуй. Языком по губам, языком между губами, языком — внутрь. В такт движениям бедер, в такт движениям всего тела. Глаза закрыты теперь, но так еще хуже — без зрения все остальные ощущения становятся еще ярче, хотя ярче невозможно, но — возможно, еще как возможно, и ногти сами собой впиваются в кожу спины, царапают — не для того, чтобы сделать больно, нет, просто невозможно иначе, невозможно терпеть эту пытку, сладкую пытку, расплавляющую тело и душу.       Язык входит между губами короткими толчками, и от этого бедра начинают двигаться быстрее. Они прижаты друг к другу так, что ветру остается только скользить по изгибу Таниной спины, без возможности проникнуть между ними.       Быстрее, еще быстрее, все ускользает куда-то, ничего больше нет, только запах обнаженной, открытой кожи, только влажность прижавшихся к губам губ, только тесно зажатые в тисках друг друга бедра.       Хриплый стон прорывается между Таниных губ, вливается в поцелуй и эхом отдается в животе. Там, внизу, все горит и плавится, и немного больно, и осталось совсем чуть-чуть, всего несколько движений, и это так невозможно прекрасно, что пусть бы не заканчивалось никогда, но если не закончится сейчас, теперь же, то сердце разорвется к чертовой матери, и новая вселенная появится прямо здесь, в темной комнате обычной московской квартиры, где одна женщина кричит в объятиях другой, где становится неважным конец и начало, потому что ни того, ни другого не существует, и время растягивается, гнется, истончается, прежде чем с диким криком схлопнуться обратно, одновременно с последним толчком проникающего между губ языка, одновременно с последним движением покрытых влагой бедер.       Они лежат не двигаясь. Губы Джулии утыкаются в Танину щеку, на лоб упали пряди волос, ногти все еще впиваются в кожу спины.       Очень тихо. Поскрипывает от ветра оконное стекло, где-то вдалеке слышно шум колес, трущихся об асфальт. За стенкой идет по кругу стрелка часов — с металлическим, ритмичным звуком.       Ни одной мысли в голове. Как будто все покрыто стеклянным куполом, сквозь который ничто не может проникнуть, даже мысли — неважно, свои или чужие. Таня тяжело дышит — Джулия грудью ощущает ее дыхание, рваное, сбивчивое, трудное.       Это почти невыносимо — лежать вот так, слившись в одно целое, и понимать, что кажущееся невозможным — возможно, что кажущееся нереальным — реально, ведь эта кожа под ее губами — она настоящая, она горячая, она существует. Ведь тяжесть тела, накрывающая ее целиком, — это действительно тяжесть, не иллюзия, не морок, наведенный горячечным сном.       Таня поднимает голову и смотрит в глаза. И Джулия знает, видит, что она говорит сейчас, она слышит это так, будто слова действительно звучат, звуками, настоящими звуками, которые даже можно потрогать.       — Если я сплю — сделай так, чтобы я никогда не проснулась.       Она не ждет ответа, ей не нужен ответ, но Джулия все же размыкает губы и удивляется, как незнакомо, как странно звучит ее собственный голос:       — Я буду здесь, когда ты проснешься.       Это уже почти обещание, это почти клятва, но она знает: это то, что нужно сказать сейчас, потому что это правда, самая настоящая правда, и она хочет поделиться этой правдой, хочет, чтобы Таня знала ее тоже.       Тихо и гулко внутри. И дыхание затихает, растворяется на коже. Джулия чувствует, как расслабляется тело, лежащее на ней, чувствует губы, уткнувшиеся в шею. И — закрывает глаза.       Я буду здесь, когда ты проснешься.       Обещаю.