Без судьбы

      — Завтра новое испытание.       — Я знаю, спи.       — Давай не пойдем? Сегодня на съемках вручения я едва сдерживалась, чтобы не наброситься на тебя.       — Ну не набросилась же. Спи.       — Ты правда не злишься, что я собираюсь биться с тобой за эту победу?       — Да будешь ты спать или нет? Я сейчас домой уеду.       — Нет, не надо. Я засыпаю, правда. Скажи только — правда не злишься?       — Правда.       Дождавшись, пока Танино дыхание станет тихим и еле слышным, Джулия осторожно убрала с себя ее руку и выбралась из-под одеяла. В комнате царил разгром: вернувшись со съемок, они едва дошли до кровати — на то, чтобы аккуратно сложить вещи, сил уже не осталось.       Подумав, она вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь. В кухне было почище — только мужская рубашка висела на спинке стула. Выстиранная и, похоже, даже отглаженная. Джулия натянула ее на себя и забралась с ногами на подоконник.       Сумасшествие, в которое она так опрометчиво позволила себе погрузиться, оказалось даже приятнее, чем ожидалось. Таня — с ее чувствами, ее желаниями, ее восторгами — как бесконечный источник тепла и нежности.       Вот только…       Завтра испытание. Первое испытание, на котором они действительно станут соперниками. Не в борьбе за идиотскую руку — кому она нужна, кусок стекла да пластика. В борьбе за человеческую любовь.       Джулия хорошо понимала: то, что ей предстоит собрать, — это много, это очень много. Из тех эфиров, которые уже прошли, было ясно, что показывают организаторы далеко не все, и показывают так, как удобно именно им. Не исключено, что Таню — с ее искренностью, наивностью, толикой беспомощности — полюбят куда больше, чем холодного и отстраненного Духа Хаоса.       Насколько все было бы проще, если бы Таня стала четвертой… Она собрала бы любовь, Джулия собрала бы ненависть — и собранного оказалось бы более чем достаточно. Что ж, ей придется собрать все самой. Максимум того, что удастся.       И нужно подумать, кто станет четвертым. Явно не белый и темный мальчики — по понятным причинам ни один из них не подойдет. Адам? Откажется, конечно. Тогда кто?       А что, если никто? Что, если — раз уж так все вышло — просто отказаться от этой затеи и остаться еще ненадолго в этом мире? Что, если просто пожить человеческой жизнью, переродиться снова и тогда уж…       Джулия засмеялась. Ну да. Еще лет пятьдесят без сна, без покоя. Еще пятьдесят лет испытывать эмоции этих мерзких людишек. Еще пятьдесят лет смотреть на то, что они творят со своими жизнями, в какое посмешище превращают.       Нет. Выбор сделан, и назад пути нет. Все случится так, как и должно случиться. И раз Таня не станет четвертой — появится тот, кто станет. Сам придет, и искать не нужно будет.       Она посмотрела в окно. Еще одна ночь. Сколько их уже было, этих пустых и тихих ночей. Ночей, в которые она так же сидела на подоконнике, прикрыв веки, и блуждала по подсознанию. Не в поисках, нет — она знала, что искать ей некого и нечего. Просто — блуждала. Может, ждала?       Посидела еще немного, слезла с подоконника, выключила свет. На ощупь добралась до комнаты, села на кровать. Таня спала, ее волосы разметались по подушке, а губы во сне подергивались. И Джулия легла рядом — как была, в рубашке, — и закрыла глаза.       На испытание они приехали вместе. В студию тоже шли рядом — невыспавшаяся, с красными глазами Таня и бледная, как обычно отстраненная Джулия.       — Удачи, — сказала она, остановившись перед входом в павильон.       — Удачи, — эхом откликнулась Таня.       Павильон сегодня выглядел иначе, чем обычно. Организаторы зачем-то расставили по периметру зажженные факелы, и эти факелы чадили, распространяя вокруг себя жар. В центре огненного квадрата разместился стол, за которым сидели участники проекта.       Таня села рядом со светлым мальчиком, Джулия смерила взглядом улыбающуюся Екатерину и заняла место подальше от нее.       — Господа экстрасенсы, скоро начнем, — мимо пробежала девочка-администратор. Кто-то из операторов прошелся рядом, снимая лица крупным планом.       Джулия прикрыла веки. Что-то странное происходило в ее груди: сердце почему-то билось куда чаще, чем обычно, и кровь, льющаяся по жилам, стала как будто тяжелее, весомее.       Может, оттого, что за это утро они не сказали друг другу ни слова? Может, оттого, что всю ночь она искала ответы и не могла их найти?       — Джулия, вы сегодня первая. Идемте!       Пожала плечами, встала. Посмотрела на Таню. И пошла следом за администратором.       Темная комната, все в драпировке. Камеры, операторы. Рыжий ведущий стоит рядом с сидящей на стуле женщиной. Снова смерть. Еще одна.       На столике — кубки, медали. Джулия потрогала, взвесила на ладони. На мгновение опустила веки и тут же подняла снова. Нет, картинок не нужно. Это случилось не так давно. Она еще здесь.       — Я вижу глаза, — сказала она быстро. — Большие зеленые глаза. Девушка. Она мертва.       Переглянулись, смотрят. Что еще вы хотите знать?       — Как она умерла?       Все-таки придется прикрыть глаза. Очень четкие картинки, немного с мороком, но он не мешает видеть. Тело, лежащее в неестественной позе. Девушка в белой футболке и темных брюках. Вся в крови. Длинные рыжие волосы.       — Я вижу, как она лежит на земле. Она еще не поняла, что умерла, она хочет домой.       В груди все сжалось. Джулия чувствует боль этой девочки, ощущает боль ее матери. Как горько. Как глупо.       Девочка хочет домой. Она пытается войти в подъезд, но не может. Потому что она мертва. Потому что тот шаг, который она сделала, навсегда отрезал ее от семьи, от друзей, от всего, что она любила и помнила. Она решила пойти дальше, и не смогла.       Боли так много, что она кинжалами терзает грудь изнутри. Горло сжалось в спазме.       — Она пытается войти в окно, — говорит Джулия глухо. — Вы были дома? Вы чувствовали?       Мать девочки смотрит на нее, и в ее глазах Джулия читает ответ. Да, она чувствовала. Она знала.       — Я вижу через стекло, как она видела. Она смотрела. Она пыталась войти домой.       Как больно. Как глупо. Сделать шаг, и в момент, когда твое тело летит вниз, передумать, принять другое решение. И — знать, что ничего уже не изменишь, ничего не исправишь.       — Она вернется. Они всегда возвращаются.       Всегда?       Джулия отвернулась. Боль уйдет, вот сейчас, еще секунда — и она уйдет, как уходила раньше, эта чужая, навязанная, пришедшая извне боль.       Еще немного. Еще несколько секунд.       Но в этот раз боль почему-то не ушла, часть ее как будто зацепилась за нервные окончания, растворилась в крови, впиталась в мышечные волокна. И из этой части вдруг стало появляться что-то новое, незнакомое ранее.       Джулия застыла на месте. Ее глаза сами собой открывались шире и шире, выражая крайнюю степень изумления. Ей что… больно? Она что… чувствует боль?       — Джулия, от чего она умерла?       — Она упала.       Нет-нет, этого не может быть. Это не ее боль, это боль девочки. Это боль ее матери, ее семьи. Это не может быть ее боль!       Она подняла руку и потрогала пальцами собственную щеку. Посмотрела. Вода. Вода, черт бы вас побрал со всеми потрохами!       Испытания больше не существовало. Ничего больше не существовало. Джулия махнула рукой, гася в комнате свет, и широкими шагами вышла наружу. Она шла по коридору, спотыкаясь, шепча сквозь зубы все заговоры отрицания, которые только помнила.       — Забери это. Забери ненужное, забери живое. Как там дальше? Отринь и спрячь, раствори в сознании, убереги в вечности. Да хоть в задницу себе засунь, сволочь проклятая!       Влетела в общий зал. Кинулись навстречу, орут. Пошли вон. Все пошли прочь с моего пути, несчастные. Все прочь!       Разбегаются кто куда, повалили свой мудацкий факел — дым стоит столбом, ничего не разглядеть, но ей глядеть и не надо, она знает, куда идти. Знает, кто ей нужен.       Настигла, обхватила ладонью шею и изо всех сил швырнула к стене. Нагнулась, сквозь дым даже глаза еле видны. И страха в них нет, только мудрость. Мудрость, дьявол вас забери совсем!       — Что это было? — крикнула она прямо в эти спокойные до отвращения глаза. — Отвечай мне!       — Ты знаешь, что это было, — Екатерина сказала так, будто ее горло не было зажато ледяными пальцами, будто в легкие все еще поступал воздух. — Что было предсказано — то сбудется. И ты не сможешь это изменить.       — Ты ничего не говорила про боль! — зашипела Джулия, сжимая пальцы сильнее. — Там про боль ничего не было! На черта она мне? Отвечай! На черта? Мне что, их боли мало? На черта?       — Вернется то, от чего было отказано. — Этой чертовой суке воздух как будто и не нужен. Джулия точно все пережала, но она говорит по-прежнему спокойно, только на глазах слезы блестят. Ей что, ее жалко?!       — Я не хочу. — Разжала пальцы, руки упали как плети. — Я не хочу, слышишь? Забери это назад.       — Ты знаешь, что это невозможно.       Колени подогнулись. Джулия страшно, некрасиво рухнула на пол. Закрыла лицо руками. Я не хочу.       Она ощутила, как обнимают ее за плечи теплые руки, попыталась отмахнуться и не смогла. Не уйти, никуда не уйти от этой боли, от этой ярости бессилия и от этих рук — сильных, мягких, гладящих и пытающихся успокоить. И от шепота. Шепота не предсказания, но утешения.       — Девочка моя, но ведь это не только боль, правда? Это еще и счастье — огромное, бездонное счастье. Ты знаешь это, ты не могла забыть это так скоро.       — Счастье?!       Джулия — откуда только силы взялись — взвилась вверх, отталкивая Екатерину, и тут же снова упала. Ее глаза раскалились, обжигали изнутри, виски колотились тупыми ударами, а сердце словно рвалось на ошметки.       — Счастье? — повторила она громко, и в словах ее прозвенела вся горечь мира. — ТЫ будешь говорить мне о счастье?       На этот раз Екатерина испугалась. Ее отшатнуло назад — то ли от слов Джулии, то ли от ее лица.       — Да, я помню, что это такое! Я помню, как он держал меня за руку, а под нашими ногами горела земля! Я помню, как не спала, карауля стук его сердца! Помню, как стояла за его плечом и готова была раствориться в его коже, стать его панцирем, щитом, каплями пота на его теле! Я помню!       Ее голос сорвался на крик. Екатерина пятилась дальше и дальше, но Джулия с каждым словом подползала ближе.       — Но я помню и другое! Его тело на грубых досках, тело, в котором уже нет души, нет его, нет ничего! Я смотрела на него и знала, что это конец. Что он ушел туда, откуда больше нет возврата! Моя душа вернется, а его — нет. Ты знаешь, что такое «никогда»? Нет, ты не знаешь, ты не можешь знать! А я тогда поняла. «Никогда» — это сотни жизней, в которых я не смогу его найти. «Никогда» — это чертова память, от которой не избавишься, которая тысячи лет будет напоминать мне о том, ЧТО я потеряла. «Никогда» — это вечная боль, в которой не найти успокоения. И знаешь что? — Джулия подползла совсем близко, яд ее дыхания настиг Екатеринины губы, делая их синими и мертвыми. — Я взяла тогда меч, но не воткнула его в свое сердце, нет! Я вышла в зал и убила их всех, всех до единого! И каждый раз, когда клинок вонзался в эти чертовы куски мяса, каждый раз, когда сталь сносила с плеч очередную бессмысленную голову, боль становилась меньше. В каждого из этих мерзких, уродских, отвратительных тварей я поместила часть своей души! И отец откликнулся, он пришел и вырвал из груди мое чертово сердце. Это мгновение, когда его руки вошли в мою грудь, когда живое перестало быть моим, — это и было мгновение счастья. Мгновение БЕЗ боли. БЕЗ памяти.       Она задыхалась. Легкие горели огнем. Ужас Екатерины скользил между ними, дыма становилось все больше и больше.       — И ты будешь говорить мне о счастье? — Джулия шевельнулась и упала на спину, обреченно глядя сквозь клубы дыма в потолок. — Нет. Я не хочу испытать это снова. Я не позволю этому случиться.       — Это уже случилось, — услышала она тихое. Екатерина прилегла рядом. Их руки касались друг друга, их грудные клетки поднимались и опускались в такт друг другу. — Не в твоих силах изменить это.       — Я изменю, — голос Джулии тоже притих, ярость ушла, уступив место горечи. — Я уничтожу этот мир, в нем ничего не останется. И всю боль, которая когда-либо проливалась здесь, я уничтожу тоже.       — Да будет так, — услышала она насмешливое и рывком поднялась на ноги. Колени тряслись, но больше не подгибались.       Крутанулась вокруг своей оси, но в клубах дыма не было ничего видно.       — Кто здесь? — крикнула она властно. — Покажись!       Громкий смех был ей ответом. Смех — и снова голос. Знакомый голос, но она не могла разобрать, кому он принадлежит.       — Юный Люцифер порезал пальчик. Ай-ай-ай, какая неприятность. Как больно, как страшно! Что же теперь с этим делать? Ну конечно, остается только уничтожить мир, который имел наглость изобрести ножницы.       Джулия замерла на месте. Что за черт?       — Покажись!       А в следующую секунду дым развеялся. В комнату один за другим вбегали администраторы, операторы, ведущие. Каждый что-то кричал, некоторые махали руками. Кто-то бросился к лежащей на полу Екатерине, а к Джулии метнулась светловолосая тень.       — Джули! Что произошло? — прохрипела она, хватая Джулию за плечи и вглядываясь в ее лицо. — Ты жива? Что случилось?       Джулия посмотрела на нее. Лицо раскраснелось, глаза от тревоги стали ярко-зелеными, зрачки расширены, нос как будто еще сильнее заострился. И волосы, светлые волосы упали на лоб и щеки.       И дрогнуло что-то в груди, словно порвалось на части, заливая живот горячим, алым, безудержным. И сдавило тисками плечи, и сами собой прикрылись глаза.       — Никогда, — выдохнула Джулия. Бесконтрольно, безжалостно. Но иначе она не могла. — Никогда.       — Что никогда? — крикнула, боится, вся в своей тревоге, вся в своих сомнениях, в своих желаниях. — Джули, что?       И грянул гром. И разверзлись хляби небесные. И поток слез хлынул из глаз, отбирая зрение и возвращая то, что однажды было утрачено.       — Никогда. Никогда. Ни слова о любви. Ни единого слова. Если ты ослушаешься, если хотя бы раз ты произнесешь это — я убью тебя.       Шевельнула ресницами, и Таню откинуло назад, опрокинуло на пол.       Перешагнула через ее тело и ушла не оглядываясь.