Без судьбы

      Она шла по улице, оступаясь почти на каждом шагу и ничего не видя из-за застилавших глаза слез. Горло так сильно сдавливало спазмами, что дышать было почти невозможно.       Бормотать заговоры бессмысленно. Крутить пальцами знаки — тоже. Это действительно произошло, и изменить ничего нельзя.       Больно было так, как будто все тело стало огромной рваной раной. Малейшее движение — и эта рана кровоточила, раздирала остатки нервных окончаний, втыкала миллиарды иголок под кожу.       Кто-то налетел на нее спереди, и она взглядом отбросила его на несколько метров, нисколько не заботясь о том, что это могли видеть другие люди, о том, что они теперь подумают. Это было неважно, и все остальное теперь было неважно тоже.       Под ногами оказалась вдруг проезжая часть. И она перешла Тверскую — шатаясь, будто пьяная, не обращая внимания на гудящие и резко останавливающиеся перед ней машины. Мелькнула мысль — а не покончить ли с этим разом? И она начала смеяться.       Смеялась, перешагивая через низкое ограждение, смеялась, спускаясь по ступенькам к фонтану, смеялась, падая на лавочку и закрывая лицо ладонями.       Покончить, да? Для того, чтобы снова оказаться здесь? Для того, чтобы еще раз начать все сначала, но теперь ощущая не только их боль, но и свою собственную?       Слишком больно. Слишком горько. Слишком тяжело. И, похоже, все теперь в остатке ее земной жизни будет слишком.       Она не спрашивала почему: это было не так уж важно. Не спрашивала за что, потому что и это было неважным тоже. В ее голове сквозь тупые удары боли вертелся только один вопрос: зачем?       Зачем ей все это? Зачем ей вернули то, что однажды забрали? И почему именно сейчас?       Закрыла глаза. Прижалась спиной к ледяному холоду скамейки.       Тогда, множество жизней назад, он сам принял решение уйти дальше. Она поняла это в тот момент, когда его зрачки последний раз дернулись, на секунду стали змеиными, и прикрылись веками навсегда. Он сам так решил, и он не оставил ей выбора.       А теперь? Теперь у нее есть выбор?       Конечно, есть. Она может встать на ноги, сделать глубокий вдох и вылить из себя всю боль и горечь, которую вернули ей сегодня. И эта боль пронесется на много километров вокруг, она вопьется в глаза этих ни о чем не подозревающих людей и высосет из них душу. Потому что то, что заставляет шататься Духа Хаоса, обычного человека просто убьет.       Или она может сделать иначе. Дойти до дома, открыть шкаф и вынуть аккуратно спрятанный между коробок с обувью ящик. Открыть его, достать потускневший от времени «Вальтер» с памятной гравировкой на металлической пластине и сунуть его в фиолетовую дамскую сумочку. А потом выйти на улицу и достать его снова.       Или…       Или ей просто нужно куда-то деть эту боль. Старая сука сказала, что вернули не только ее, но за болью просто невозможно почувствовать ничего иного.       Адам. Ей нужен Адам.       На то, чтобы снова добраться до проезжей части, ушло немало времени. Она шла медленно, тщательно следя за ногами, потому что только в этом было сейчас спасение. Ничего не делать. Не дышать. Не думать.       Машина остановилась рядом с ней, едва не наехав передними колесами на ступни. Джулия обошла ее, держась за капот, и упала на переднее сиденье. Моргнула. Поехали.       Водитель, молодой парень, вцепился в руль так, что пальцы побелели. Протянуть бы сейчас руку, приложить к его затылку и влить в него немного того, что раздирало ее на части. Чтобы глаза из орбит, и волосы вспыхнули огнем, и…       Она зарычала сквозь зубы. Моргнула. Быстрее!       Машина неслась с огромной скоростью, но даже она казалась недостаточной. К бару они буквально подлетели — колеса впрыгнули на бордюр, заднюю часть занесло, ударяя о припаркованное рядом такси.       Джулия толкнула дверь, выбралась наружу и наконец вошла в темноту бара.       Они были там — все четверо. Трое сидели на полу, одна стояла над ними и возмущенно кричала, размахивая руками:       — Я иду искать ее. И мне плевать, что вы думаете по этому поводу. Даже если она убьет меня сразу, как увидит, — это неважно.       Не дышать. Только не дышать. Иначе все закончится прямо здесь.       — Не убьет, — сказала Джулия, делая еще один шаг. И добавила: — Пошли вон отсюда. Все.       Адам и упавшая на него Таня поднялись ей навстречу, Мэрилин и Саша не шевелились.       — Вон отсюда, — она моргнула, но ничего не изменилось. А это еще что? Почему?       — Джули…       Боится. Правильно делает, что боится. Неужели не понимает? Еще несколько секунд — и сдержать будет невозможно. Нужно бежать отсюда, бежать подальше, пока не разомкнулись губы, пока не вышел из них воздух, а вместе с воздухом не вышло что-то куда страшнее.       — Юль…       Она почувствовала, как дергаются уголки губ, как набухает в горле что-то страшное, отвратительное. Адам. Пожалуйста, Адам!       И он пришел, шагнул к ней навстречу, ладонью зажал рот и посмотрел в глаза.       — Уходите отсюда, — сказал тихо. — Все уходите.       — Нет.       Джулия с ужасом посмотрела. Они сказали это разом — Таня и Мэрилин. И Саша кивнул, соглашаясь: нет.       Сумасшедшие. Безумцы. Неужели вы не понимаете, что здесь может случиться? Неужели не видите, что вас просто размажет, разорвет на молекулы?       Сильная мужская ладонь сжалась на ее губах. Взгляд переместился на хозяина этой ладони.       — Помоги, — глазами попросила она. — Останови меня. Я не хочу этого делать.       — Знаю, — ладонь сжалась сильнее. — Но я не смогу забрать все. Только часть. Остальное останется с тобой.       — Давай, — подумала она, из последних сил стараясь не дышать. — Давай же.       Свет вылился из его глаз и затопил собой весь зал. Света было так много, что за ним не было ничего видно — одно сияние, бесконечное сияние. И Джулия увидела, как Адам медленно убирает ладонь, и разомкнула губы.       Тьма выходила из ее горла толчками, безудержными рывками. Как будто тени рвались сквозь свет, пытаясь поглотить его, уничтожить. Но света было больше.       Вместе с тенями выходила боль. Крик, исказивший ее губы, был слышен сейчас, наверное, во всех вселенных. Ярость, крушащая, уничтожающая все на своем пути, раздирала глаза, превращая зрачки в мельчайшие ошметки. И память, которую больше невозможно было сдержать, ворвалась в душу.       Две тысячи шестьсот лет. Две тысячи шестьсот чертовых лет. Перемешанных, перекрученных миллиарды раз. Бесконечный поиск, встреча и — потеря. Снова и снова, раз за разом.       Унижение. Боль. Восторг. Счастье. Безумный поток эмоций, захлестывающий с головой, отбирающий разум.       Астральные проекции. Он — проекция, и она тоже, но разве его тело, его руки, его запах — это не реально? Разве это не можно ощутить, потрогать?       Войны. Голод. Холод. Мор. Чума. Раскаленные зазубрины свинца, впивающегося в тело. Он уходит — снова уходит, и значит, новая жизнь, и новый поиск, конец и начало сливаются воедино, и нет исхода, нет никакого исхода.       Периандр вонзает нож в сердце Мелиссы. Осада Массилии. Свадьба Октавиана и Ливии. Земля трясется в Шэньси и заливается кровью. Битва при Пуатье. Эд и Вальтруда. Иннокентий III посылает кресты на Прибалтику. Тень Аллаха опускается на землю. Мухаммед II захлебывает кровью Самарканд.       И — снова, снова, бесконечно, безжалостно. Боль. Смерть. Кровь. Ужас. Любовь. Счастье. Безумие. Ярость. Горе. Восторг.       Бесконечная цепь, которая никогда не должна была прерваться. Они должны были уйти вместе. Но он выбрал иначе.       Тьмы становится все больше, а света — все меньше. Джулия смотрит на Адама и видит, что из его лица уходит жизнь. Оно белое, абсолютно белое, и начинает приобретать серый оттенок.       — Остановись, — просит он одними губами, но она не может остановиться.       Николай II отрекается от престола Российского. Она знает, она видит, что будет дальше, понимает, что нужно его остановить, но не в ее силах вмешаться, она не имеет права менять ход истории. И он ставит свою подпись.       Инспекция в лагере для военнопленных. Она стоит, постукивая стеком по коже сапога. Перед ней — десятки бывших солдат, бывших людей, бывших мужей и отцов. Они стоят, закрыв глаза, спрятав взгляды от направленных на них винтовок. А она думает, что сапожника нужно тоже отправить сюда: слишком тесные сапоги пошил, ублюдок.       Она в Риге. Сидит на ступеньках лестницы в темноте. Под ногами лежит кошка — единственное живое существо здесь. А кругом — призраки, духи, окружают, касаются щек холодом, плачут, истошно плачут.       И — сон. Он приходит, когда она совсем его не ждет, она засыпает на ходу и видит, слышит, понимает. Голос спокойный и тихий, и она слышит его не ушами, а всеми нервами напряженного тела. Он дает ей шанс. Шанс на то, чтобы спасти их всех. И уйти. Обрести наконец покой.       Снова поиск. Она ищет тех, кто пойдет вместе с ней до конца. И, когда это оказывается Маша, она даже не удивляется. Кто же еще? Они связаны. Связаны с того момента, как были там, в залитом кровью зале. Когда все закончилось и началось другое. Связаны навсегда. Навечно.       — Джули!       Чей-то голос ворвался в сознание, и одновременно с этим Джулия ощутила сильный удар по ногам. Она упала, задыхаясь, выплевывая капли чего-то скользкого, мерзкого. А рядом с ней упал Адам.       Серый, темно-серый с синеватым оттенком Адам.       Свет растворился, ушел. И тьма ушла тоже. Остался только знакомый полумрак привычного бара. И звуки.       — Сашка, неси воду! Скорее! — это Мэрилин. Склонилась над Адамом, бьет его по щекам, пытается открыть веки.       — Джули! Джули! — это Таня. Плачет, обняв ее за колени, целует туда, куда попал ее удар, а рядом — обломки стула. Откуда только силы взялись? В обычном состоянии она бы этот стул даже поднять не смогла.       — Адам! — Саша льет воду на его лицо, и губы дергаются, размыкаются, раздвигаются в улыбке.       — Утопить меня хочешь? — синий светлеет, светлеет и становится исчерна-розовым. Похожим на живое. — Юль, ты жива?       Джулия села — медленно, тяжело, опираясь ладонями об пол. Ухватила Таню за ворот майки и потянула — иди сюда, хватит уже. Вдохнула, выдохнула.       — Жива, — голос звучал, будто чужой, незнакомый. — А ты?       — И я, — согласился Адам, тоже усаживаясь на пол. — В какой-то мере.       Они сидели, а Саша и Мэрилин с ужасом смотрели на них сверху.       — Я думала… Я думала… — услышала Джулия и повернула голову. Таня — бледная как смерть. Вцепилась в руку — больно, ногтями впилась.       Понятно, что ты думала. Оно, в общем-то, чуть было и не случилось.       — Как ты догадалась, что нужно делать? — спросила Джулия, аккуратно высвобождая руку и поднося ее к глазам. Из ранок текла кровь, и она коснулась этой крови губами, зализала языком. — Ты же не могла знать.       — Знать? — тихо спросила Таня. — Я просто поняла, что еще чуть-чуть — и ты убьешь его. И сделала первое, что пришло в голову. Ударила тебя стулом.       Секунда общего молчания отозвалась дрожью в груди. Они начали смеяться одновременно — она и Адам. А потом смеяться начали и все остальные. Саша с Мэрилин осели на пол, обнялись и хохотали, уткнувшись друг в друга. По Таниным щекам текли слезы, но это не мешало ей исторгать из себя звуки какого-то истерического смеха.       — Стулом, — сквозь смех повторил Адам. — Ударила стулом. Духа Хаоса. Очень… Нестандартное решение.       — И единственное из тех, которые могли сработать, — согласилась Джулия. Она перестала смеяться и прислушалась к себе.       Боль никуда не делась, но ее стало меньше, гораздо меньше. И она словно подвинулась, давая место чему-то еще, пока неуловимому, неосознаваемому.       — Адам, — сказала Джулия вслух. — Раз уж я тебя не убила, тащи сюда коньяк, или что там у тебя есть. Я думаю, нам всем сейчас нужно просто напиться.