Без судьбы

      Они пили уже несколько часов, но опьянение так и не наступало. Сидели по-прежнему на полу — в кругу, похожие на пионеров, собравшихся на вечерние чтения. Таня держала в ладонях руку Джулии и категорически отказывалась выпускать ее. Ей казалось, что если выпустит — случится беда, какая-то страшная беда, куда хуже той, которая уже произошла. И она продолжала держать.       Джулия время от времени делала попытки отобрать ладонь, но между попытками поила Таню коньяком из бокала и прикуривала ей сигарету.       Она была сейчас похожа на смерть. Бледная, даже белая, с растрепавшимися белыми — или седыми? — волосами, в своем нелепом платье, украшенном кровавыми цветами. Красная помада размазалась вокруг ее губ, делая ее похожей то ли на вампира, то ли на проститутку.       Танино сердце сжималось всякий раз, когда Джулия двигалась или говорила что-то. Хотелось накинуться на нее, обнять, защитить, успокоить. Хотелось сказать, что любовь никуда не делась — вот она, здесь, разливается внутри потоком и только ждет шанса выйти наружу.       Но было нельзя. И Таня знала, чувствовала, что нельзя теперь будет очень долго.       Мэрилин, сидящая в Сашиных объятиях, делала ей какие-то знаки глазами, но Таня старательно отводила взгляд. Она понимала, что означают эти знаки, и понимала, что ей нужно сделать, но не могла себя заставить отпустить руку. Ей казалось: отпустит — и все закончится. Раз и навсегда.       — Маш, перестань моргать, — сказала вдруг Джулия. — Если хочешь что-то сказать — просто скажи.       Мэрилин вздохнула и послушалась:       — Тань, давай я отвезу тебя домой.       Что? Домой? Таня посмотрела на Джулию. Домой?       Губы Джулии шевельнулись, веки на мгновение прикрыли глаза.       — Я сама ее отвезу, — сказала она холодно. — Чуть позже.       — Мы можем уйти раньше, — предложил Адам быстро. — Оставить вас. Хочешь?       Джулия покачала головой.       — Лучше налей мне еще. И себе тоже. Для того, кого я чуть было не прикончила, ты выглядишь даже неплохо, но…       Саша и Адам засмеялись. Но Тане уже не было смешно. Она видела, каким взглядом продолжает касаться ее Мэрилин, и ей становилось страшно.       Последний бокал растянулся еще на час. Когда коньяк наконец был допит и все по очереди принялись вставать на ноги, Таня уже была на грани истерики. Она понимала, что исцарапала ногтями и ладонь, и пальцы Джулии, но ничего не могла с собой поделать.       — Твоя машина, — сказала она тихо, когда Адам понес пустые бокалы за стойку, а Саша с Мэрилин обнялись, о чем-то разговаривая вполголоса. — Она же осталась там, у студии.       Джулия пожала плечами.       — Нет. Машина здесь. Теперь здесь.       Таня не стала спрашивать. Здесь так здесь. Если еще и этому удивляться, то придется думать обо всем, что произошло сегодня, и вчера, и позавчера, а на это у нее просто не было сил.       — Юль… — Мэрилин подошла к ним и коснулась ладонью плеча Джулии. — Ты…       — Не надо. Я знаю.       Они вышли из бара, и руку пришлось убрать. Машина действительно оказалась рядом: стояла у обочины, поблескивая синими боками, как будто так и надо, как будто тут ее законное место. Джулия села за руль, Таня — рядом.       Мотор взревел, ночная Москва приветственно мигнула горящими в темноте окнами и светящимися фарами. Но на этот раз это не было ласковым приветствием — скорее чем-то угрожающим, чем-то, пытающимся предупредить. И даже музыка, льющаяся из динамиков, звучала тревожно.       Можно смело сказать, что сейчас я одинока.       Место, которое я называла домом, —       Лишь стертое воспоминание.       Я знаю, что уже делала все это раньше.       Тысяча тихих голосов       Умоляют меня остаться.       — Поедем ко мне? — спросила Таня, заставляя себя не вслушиваться в слова песни.       Джулия не ответила. Она смотрела на дорогу, крутила руль и выглядела такой спокойной, такой отрешенной, что от этого становилось только страшнее.       — Джули?       И снова — никакого ответа. Только холод московской ночи и звуки музыки.       Она припарковалась у самого подъезда, и они вышли из машины и поднялись наверх. Таня долго рылась в сумке, пытаясь отыскать ключи. Как назло, связка все время ускользала из-под пальцев, прячась среди ненужных мелочей.       Наконец дверь открылась, и они вошли внутрь.       — Будешь чай? — Таня сделала еще одну попытку.       Джулия молча прошла на кухню и села на подоконник. Это было похоже на одну из первых их встреч — когда она опоздала на общее собрание, и прошла мимо, и присела, согнув ноги в коленях.       Таня опустилась на стул и нервно закурила, прикусывая фильтр зубами.       Несмотря на то, что в квартире царила тишина, она почему-то продолжала слышать эту чертову песню. Песню, играющую теперь не в динамиках, а как будто у нее в ушах, в ее груди.       Извинений больше не будет,       И тайны останутся неразгаданными.       Постель станет местом для одних лишь снов,       И на твою долю останутся только слухи.       — Давай, — сказала Таня вслух, втягивая в себя горький дым. — Бей.       Джулия посмотрела на нее и пожала плечами. И за это пожатие немедленно захотелось снова ударить ее чем-то тяжелым, чем-то очень тяжелым — чтобы не смотрела так равнодушно, чтобы не смела так смотреть.       — Испугалась? — спросила Таня, не дождавшись ни слова. — Хочешь сбежать?       Она ожидала чего угодно, но только не покачивания головой. Нет? Тогда что?       — Я не люблю тебя, — сказала Джулия, и от спокойствия, прозвучавшего в ее голосе, земля как будто выскользнула из-под ног и начала трястись. — И никогда не полюблю. Так было и раньше, но теперь все немного изменилось.       Таня смяла сигарету в пепельнице и пальцами откинула волосы со лба назад. Посмотрела в глаза. В пустые зеленые глаза.       — Что изменилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. И, кажется, получилось: Джулия даже брови подняла. Не ожидала?       — Раньше я могла испытывать твои эмоции, — объяснила она тихо. — Теперь у меня появились свои.       Таня закрыла глаза. Что-то колючее расковыривало ее горло изнутри, впивалось больно и горько. И песня. Эта чертова песня — она продолжала звучать, разрывая душу на части.       Если я попытаюсь сбежать,       Сколько времени пройдет, прежде чем я стану свободна?       И, если я сюда не вернусь,       Будешь ли ты меня помнить?       — Для меня это ничего не меняет, — сказала Таня вслух и открыла глаза. Джулия молча смотрела на нее.       Вот сейчас. Сейчас она разомкнет губы и скажет. Скажет, что для нее тоже. Скажет, что для нее это тоже ничего не меняет.       — Для меня это меняет все.       Больно. Свет и тьма, как же больно. Как будто тот, кого ты мысленно уже назвал своим, стал чужим в одну секунду, в одно крошечное мгновение. Как будто пятью словами можно перечеркнуть все, что было между ними, — все, через что им пришлось пройти.       — Джули, — Таня подошла к подоконнику. Близко, очень близко. Вот они — любимые губы, и любимые щеки, и любимый подбородок. Вот глаза, которые смотрели на нее то с нежностью, то с тоской. Вот нос, который так забавно дергался, когда она смеялась. Вот лоб, с которого она убирала мокрые волосы, который ласкала губами. Ведь все это — здесь, ведь все это — не изменилось.       Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась щеки.       И поняла: все кончилось. Все действительно кончилось. И уже никогда не вернется обратно.       Можно смело сказать, что сейчас здесь ничего нет.       Все так тихо, но я       Не могу забыть звук.       Тысяча голосов зовет меня по имени,       Тысяча рук, которые…       — Уходи, — сказала Таня, отворачиваясь и глотая непрошеные слезы. — Пожалуйста, уходи.       Она подошла к столу и оперлась на него ладонями. Стояла, вслушиваясь в звуки за спиной. Вот она слезает с подоконника. Вот делает шаг. Останавливается на мгновение и… проходит мимо. Еще шаг, еще один, и еще. Скрипит дверь, скрипит снова, захлопывается. И тишина. И ничего не осталось.       Ничего. Ничего. Ни сердца, которое билось под ее щекой. Ни кожи, которая расцветала от ее поцелуев. Ни глаз, которые то насмехались, то укрывали нежностью. Ни рук, которые…       …Прижимают меня обратно к земле.       Я отворачиваюсь от того, кто ты есть,       Отрекаясь от всего, что ты отдала мне.       Я найду безопасное место подальше отсюда.       В свое время все будет прощено.