Без судьбы

      Джулия поднималась по лестнице, мечтая только о горячей ванне и чашке крепкого чая. Она чувствовала себя бесконечно уставшей и вымотанной, даже ноги передвигались с большим трудом.       Но — сюрприз — на ступеньках рядом с дверью в ее квартиру сидела Мэрилин.       Тяжелый вздох вырвался из груди. Ну что ж такое. Значит, никакой тебе ванны, никакого чая — одни только разговоры, разговоры и снова разговоры. Спасибо хоть одна пришла, без Сашки.       — Маш, может, в другой раз? — Джулия все же сделала попытку, но Мэрилин отрицательно покачала головой, поднимаясь на ноги. — Ладно. Сейчас. Но прежде чем зайдешь, скажи: ты помнишь, на чьей ты стороне?       Мэрилин, поколебавшись, кивнула. Ну хоть так. И на том спасибо.       Джулия повернула ключ и распахнула дверь. Вошла в темноту квартиры. И поморщилась.       — Открой окна, — велела она тихо стоящей рядом Мэрилин. — И завари чай. Мне нужно умыться.       С ванной и правда ничего не вышло, а вот душ она все же успела принять. Стояла, закинув голову, ловила губами холодные капли и чувствовала, как вода смывает с тела пот, усталость и даже немножко боли.       Когда она, завернувшись в полотенце, вернулась в комнату, на столе уже стоял чайник и чашки, а Мэрилин сидела на диване, выпрямив и без того идеально ровную спину, и кашляла, затягиваясь сигаретным дымом.       — Отдай, — Джулия отобрала сигарету и села в кресло. — Ты же никогда не курила. Зачем сейчас?       Мэрилин пожала плечами.       — Захотелось. Насмотрелась, как все кругом курят, подумала — может, от этого правда становится легче.       Джулия покачала головой.       — Нет. Не становится.       Она разлила чай и подвинула одну из чашек к Мэрилин. Из второй глотнула.       — Ну давай, — сказала с насмешкой. — Вперед.       Мэрилин тоже сделала глоток, грустно глядя на нее поверх чашки.       — Что ты ей сказала?       — Правду, — Джулия усмехнулась. — Что я не люблю ее и любить никогда не буду. Что раньше я могла испытывать ее чувства, а теперь у меня появились свои. И это все изменило.       Мэрилин ничего не сказала, но было видно, как дернулись ее губы, как наморщилась на секунду переносица и опустились плечи.       — Так лучше, — продолжила Джулия настойчиво. — Ты знаешь, что для нее так будет лучше.       — Когда все это случилось с нами, ты тоже так думала? — быстро спросила Мэрилин. — Что так будет лучше… для меня?        — Да.       Джулия прикрыла глаза. В память настойчиво полез их последний разговор — там, в Париже, прямо посреди оживленного Монмартра. Мэрилин — впрочем, тогда ее звали иначе — кричала на нее, наотмашь била по лицу и снова кричала. Но Джулия не могла ничего сделать. Она знала, что поступает правильно.       — Что лучше: поддерживать иллюзию или сказать правду? — спросила она тихо. — Ты знаешь, что для меня этот вопрос всегда решался в сторону второго.       — Твоя правда иногда приносит слишком много боли.       — Знаю. Человек выбрал бы иллюзию. Но я не человек, Маш.       Она налила себе еще чаю и выпила его в несколько глотков. Поджала ноги, расправила полотенце на коленях.       — Что вернулось кроме боли? — спросила Мэрилин, как будто ставя точку в разговоре о Тане. — Что-то еще есть?       Да. Что-то еще появилось, но пока было не очень понятно, что именно. Тело как будто ошалело от потока нахлынувших эмоций и выдавало только различимую усталость, а все остальное — фоном.       — Любовь? — добавила Мэрилин. — Ты снова его любишь?       Джулия пожала плечами.       — Я и не переставала его любить.       Она знала, что Мэрилин не поймет. Знала, что ее глаза расширятся и губы сложатся колечком в знаке удивления. Но, черт возьми, как же не хотелось снова объяснять…       — Маш, давай не будем? — попросила она. — Ну смешно уже, серьезно. Триста раз мусолить одно и то же. Испытывая только земную любовь, ты никогда не поймешь, что существует нечто большее. Ты можешь верить в то, что это существует, можешь предполагать, как это существует, но понять все равно не сможешь.       — Мне просто ее жаль, — быстро сказала Мэрилин. — Я прошла через это и знаю, как ей сейчас больно.       — Ей больно, потому что она выбирает испытывать боль, — возразила Джулия. — Могла бы выбрать другое. Например, радость от того, что она испытывает эти чувства.       Мэрилин вспыхнула, взмахнула руками.       — Юль, ну только не надо вот этого, а? Если ты так умеешь — это не значит, что остальные умеют тоже. И, кстати, если все так — почему тебе сегодня было так больно? Ты тоже сама это выбрала?       Джулия усмехнулась и кивнула. Конечно, сама. Как будто бывает иначе.       Да, это ее выбор — испытывать боль. Она знала, всегда знала, что как не может существовать свет без тьмы, так и счастья не бывает без боли. Одно вырастает из другого и снова становится первым. Иначе как можно было бы понять, что ты счастлив?       — И ты совершенно ничего к ней не чувствуешь?       — Маш, ну может, хватит, а? — Джулия потянулась вперед и изобразила умоляющий жест. — Я даже суток еще не прожила со своими новообретенными эмоциями, а ты уже требуешь от меня ответов на сложные вопросы. Я не знаю, что я к ней чувствую и чувствую ли что-то вообще. Наверное, что-то есть, иначе я вряд ли стала бы проводить с ней столько времени.       — Что-то? — скривила губы Мэрилин. — Эта девочка отдавала тебе свою любовь, ничего не прося взамен. Рядом с ней утихала твоя боль. Когда ты… спала с ней, выброс энергии был такой, что это чувствовалось за сотни километров. И ты говоришь мне, что «что-то есть»?       — Маш, — Джулия встала, раздраженная, и отошла к окну. Посмотрела вниз сквозь стекло. — Дай мне время. Я пока сама не понимаю, что со мной происходит.       Ей хотелось, чтобы Мэрилин ушла. Хотелось забраться-таки в ванну, прикрыть глаза и погрузиться в воспоминания. В надежде, что с ними на этот раз придет не только боль.       — Как ты могла любить его, ничего не испытывая? У тебя же не было чувств.       Вздохнула. Ну конечно, как же. Уйдет она, жди. Будет сидеть, пока не получит ответы на все свои животрепещущие вопросы, пока не залезет в душу до самых дальних глубин. Или пока ей не покажется, что залезла.       — Ты любишь Сашу? — спросила Джулия, не оборачиваясь. — А ты любила его две секунды назад? До того, как я спросила?       — Что? — услышала она удивленное. — Конечно, я…       — Врешь. Две секунды назад ты о нем даже не помнила. И ничего к нему не чувствовала. Но я назвала его имя — и ты стала чувствовать. Это означает, что ты его не любишь?       Мэрилин молчала, а Джулия с тоской думала: не поймет. Это очень трудно понять человеку, даже такому старому, даже такому мудрому. Ей по-прежнему кажется, что любовь — это всего лишь совокупность эмоций, и больше ничего. Но это не так.       Наверное, нужно прожить сотни жизней, тысячи раз находя и теряя, для того чтобы осознать: любовь — это не чувство. Она не может быть чувством, потому что ты не чувствуешь ее, а, скорее, просто знаешь, что она есть. Невозможно ощущать поток света. Его можно только видеть. Или знать, что он существует.       — Дай мне ее телефон, — услышала Джулия и все-таки обернулась. Мэрилин уже встала с дивана, весь ее вид выражал готовность немедленно уйти.       — Поедешь успокаивать? А ты уверена, что ей это нужно?       Мотнула головой. Глаза грустные, но губы сжаты в решительную полоску.       — Я не знаю, нужно ли ей это, но раз ты не можешь быть человеком — я буду. По крайней мере, попробую помочь ей это пережить.       Джулия молча взяла со стола телефон и протянула Мэрилин. Звони. Помогай. В конце концов, каждый из нас сам решает, как ему жить и что ему делать.       Пока Мэрилин переписывала номер в свой мобильный, Джулия стояла рядом и смотрела на нее. Поразительно все же: визуально — совсем девочка. Молоденькая, красивая девочка. А сколько всего осталось за ее плечами. И сколько еще всего ей предстоит пройти.       — Маш, — повинуясь нахлынувшему чувству нежности, она ухватила ее ладонь и притянула к себе. Обняла за плечи, погладила затылок. — Ты же понимаешь, что все это — неважно. Совсем скоро мы уйдем отсюда, и вся эта человеческая чепуха останется в далеком прошлом. Так зачем тратить нервы и силы на то, чтобы вовлекаться в это? Почему бы просто не смотреть, что будет?       Мэрилин притихла в ее объятиях. Уткнулась носом в шею, засопела что-то обиженно.       — Ты же знаешь, что все эти страдания — это только миг на границе вечности. Это не имеет значения. Вообще ничего не имеет значения.       — Я знаю, — неразборчиво пробормотала Мэрилин ей в шею. — Но мне все еще жаль людей, Юль. И Таню мне жаль. И Сашку. И себя.       Себя она, конечно, поставила на последнее место. Черт возьми, ну почему люди такие люди…       — Знаешь, почему большая часть детей мечтает о профессии доктора или пожарного? — спросила Джулия. — Потому что это заложено в человеческой природе — стремиться спасать других. Об этом вся детская литература, все детские фильмы и спектакли. Приключения, опасность, жертвовать собой, спасать ценой собственной жизни. Это вдалбливают вам в голову с детства, чтобы вы случайно не поняли: самое ценное в жизни человека — это он сам. И если появляется кто-то, ради кого ты хочешь отдать жизнь, — значит, что-то пошло не так, значит, что-то в тебе сломалось и стало неправильным.       Она отодвинулась немного и заглянула Мэрилин в глаза.       — Понимаешь? Ты строишь свою жизнь, ты несешь за нее ответственность, и в твоих силах сделать так, чтобы эта жизнь была для тебя ценнее всего на свете.       — Это называется «эгоизм», — возразила Мэрилин грустно.       — Нет. Это называется «любовь к себе». А без нее любить другого невозможно. Если ты отдашь всю свою любовь другому человеку, то кто же тогда будет любить тебя? Другой? Но тогда вы превращаетесь в два взаимно наполняющих друг друга сосуда, и только вместе можете быть чем-то целым.       Мэрилин вдруг положила руки ей на плечи и толкнула — с силой, со злостью. Ее глаза вспыхнули.       — Ты говоришь мне это не в первый раз, — сказала она быстро. — Но я не понимаю, по-прежнему не понимаю — что здесь плохого?       Джулия подняла брови. Правда не понимаешь?       — Истинная любовь возможна только между целыми людьми. Когда любви в тебе так много, что хватает и на себя, и на другого, — это любовь. А когда ты вынуждена постоянно вливать свою любовь в ожидании, что в тебя вольют чужую… Это что-то совсем другое.       Мэрилин посмотрела на нее долгим взглядом, и этот взгляд Джулия понять не смогла. В нем была и усмешка, и недоверие, и что-то еще — загадочное.       — Когда он бил тебя, оставляя на теле рваные раны, — это была любовь? — начала она, и Джулия поняла, что еще было в ее взгляде. — Когда он травил тебя собаками, а ты смиренно принимала эту боль — это была любовь? Когда он бросал твое тело на растерзание целой роте и смотрел на это — это была любовь?       Она надвигалась на Джулию с каждым шагом, и той ничего не оставалось, кроме как отступать. Полотенце размоталось, норовило упасть к ногам, и приходилось удерживать его на груди ладонями.       — Когда он решил уйти дальше — без тебя, один, — это была любовь?       — Да, — Джулия поймала запястья и сжала их, не давая больше толкать. Она понимала, что голос ее звучит все громче, но не стала останавливать себя. — Да, это была любовь, Маш! Потому что вся эта физическая оболочка — это неважно! Это не имеет значения! Он мог делать с моим телом что угодно, и я принимала это с любовью!       — Ты — да, — выкрикнула Мэрилин ей в лицо. — А он?       — Это не имело значения, — повторила Джулия. — Той энергии, которая текла между нами, было достаточно!       — Достаточно для чего? Ты понимаешь, что, по сути, сейчас говоришь мне: я любила его. И в это я верю, Юль, конечно, верю! Но я не понимаю — где была его любовь? Где?       — Тебе не понять.       Джулия отпустила ее руки и отвернулась. Ее трясло. Зачем она вообще снова взялась объяснять то, что заведомо никогда не будет понято? Зачем?       — То, что ты называешь любовью, я назову иначе, — услышала она яростное. — Пускай ты триста раз права, что любовь — это отдавать, а не брать. Но по мне, это не так. Любовь — это обмен энергией, а не слив ее в одни ворота. И может, я ошибаюсь, может, ты во всем права, а я — глупый человек, не видящий истины, но если вечная любовь такова, какой ты ее описываешь, то я выбираю человеческую любовь!       Она уже практически кричала. Выкрикивала все это в спину Джулии, и каждое слово ударялось о кожу.       — Я думала, что ты тоже любишь людей. Что ты тоже хочешь спасти их, отвести их к свету, прекратить этот бесконечный водоворот страданий. А ты, похоже, просто хочешь свалить отсюда к чертовой бабушке, и под это подстраиваешь все свои поступки и объяснения. И знаешь что? Я поеду сейчас к женщине, которая — первая за кучу жизней — сумела пробудить в тебе хотя бы что-то, к женщине, которая дарила тебе эту чертову любовь, ничего не требуя и даже не прося взамен, и я буду вытирать ей слезы, гладить ее по голове и успокаивать. Потому что это, Юля, и есть любовь. Которую ты так презираешь. И на которую ты, похоже, просто не способна.       Джулия не стала отвечать, но Мэрилин и не ждала ответа. Она с силой бросила телефон в ее спину и ушла, оглушительно хлопнув дверью.       Ушла, а Джулия наконец осуществила свое желание. Набрала в ванну воды, зажгла свечи, погасила свет. И, окунувшись в горячую, очень горячую воду, закрыла глаза.       Тело расслабилось, пальцы, лежащие на бортиках ванны, разжались и выпрямились. Оказалось, что все это время они были скрючены спазмом.       Маша наговорила много того, о чем пожалеет. Или уже пожалела — можно было бы посмотреть, но сил нет, да и желания нет тоже. Не в ее силах осознать разницу между земным и не-земным, между человеческим и вечным.       Любил ли он ее? Конечно любил, и продолжает любить, потому что ни время, ни расстояние никогда не было им преградой. И возможно, именно поэтому, когда он ушел, было так больно. Не от того, что она потеряла, нет, не только от этого. А оттого, что он выбрал другое.       Ах, если бы она могла его возненавидеть. Это было бы так легко, это было бы так прекрасно. Просто окрасить энергию другим знаком и вспоминать не с болью, но с яростью.       Но — нет. Ненависти не было. Было что-то другое. Совсем другое.       Она вдруг подумала о Тане. Маша была права в одном — эта девочка и правда отдала ей все, чем владела. Отдала просто так, из любви, не из желания. Жаль, что она человек. Жаль, что она так и останется человеком. Еще несколько месяцев. Пока все не закончится окончательно.