Без судьбы

      — Как ты? — спросила Мэрилин, стоило им отойти от студии и двинуться в сторону центра Москвы. — Я еще вчера хотела с тобой поговорить, но не смогла дозвониться.       — Это была ты? — удивилась Таня. — Я… разбила телефон. Окончательно.       Мэрилин кивнула и взяла ее под руку, крепко сжимая локоть.       — Понимаю. Юля рассказала мне о вашем разговоре, и я хочу, чтобы ты знала: я не одобрила ее поступка.       Таня грустно усмехнулась, продолжая идти по тротуару и переступая через редкие осенние лужи. Одобрила — не одобрила. Не все ли равно теперь?       Какой-то мужчина пробежал мимо и наступил ей на ногу. Она привычно сжала зубы. За последние дни немного привыкла видеть, это было уже не так тяжело, но все же, все же…       — Почему вы так странно называете друг друга? — спросила она. — Я имею в виду, ты — Мэрилин, но они зовут тебя Машей. А Джулию — Юлей. Почему?       Ответ оказался проще всего, что она могла бы себе предположить. И в который раз Таня подумала, что простые ответы чаще всего и являются самыми правдивыми.       — Это как имена для своих. Свидетельство принадлежности. Ты ходишь в бар к Адаму, не спишь ночами и называешь Джулию Юлей.       Таня кивнула. От каждого произнесенного вслух «Джулия» ее сердце екало, а по жилам разливалась злость. Но пусть уж лучше злость, чем снова боль.       — О чем ты хотела поговорить? — Они остановились у пешеходного перехода, и Таня посмотрела на Мэрилин.       — О том, что случилось между вами. Однажды я тоже пережила это и хочу помочь тебе с этим справиться.       — Пережила что? — Светофор переключился на зеленый, и в толпе людей они перешли улицу.       — Любовь к ней.       Таня даже не удивилась. Она предполагала нечто подобное — еще бы, глядя на такое трепетное отношение Мэрилин к Джулии, зная теперь, что они встречались в прошлых жизнях…       — Ее звали тогда Изабель, — начала рассказывать Мэрилин. Таня молча шла рядом, вся обратившись в слух. — Это было трудное время: война недавно закончилась, и Париж погрузился в странное состояние. С одной стороны, это было время больших надежд, а с другой — люди все еще ощущали отголоски войны. Охота на ведьм тогда велась жуткая, простого подозрения в сотрудничестве с нацистами было достаточно для того, чтобы вся твоя жизнь кончилась. Я была тогда обычным французским мальчишкой, жила неподалеку от дома семьи Изабель и дружила с ней с детства. Она и тогда была странная. С ней почти невозможно было разговаривать — только слушать.       Таня кивнула. Да уж, странная.       — Однажды мы гуляли вдоль Сены и она сказала мне, что Париж пахнет печалью и одиночеством. И мне стало так грустно, так тоскливо, что захотелось щелкнуть пальцами и изменить это, чтобы запах стал другой, чтобы она не смотрела с такой горечью в глазах.       Мэрилин вздохнула, глядя в небо и немного сбиваясь с шага.       — Я влюбилась в нее сразу и на всю жизнь. Это глупо звучит в устах шестнадцатилетнего подростка, но я точно знала, что это так. И мне показалось, что она ответила на мои чувства.       Она замолчала, и Таня ожидающе посмотрела на нее. Ей показалось, что она видит все, что описывает Мэрилин: и серое небо Парижа, и гладкую воду Сены, и французские флаги, развешанные на зданиях, и счастливые — а между ними немало несчастных, конечно, — лица. И двух подростков, целующихся на лавочке около Дома Инвалидов.       — Она была чуть старше меня. Работала художницей — рисовала афиши к спектаклям. Вдохновенно рассказывала о знакомстве с Пикассо и страшно горевала, когда он с новой женой переехал на юг Франции. А я продавала цветы. У нас был лоток на колесах, и я каждое утро нагружала его букетами цветов и шла по Парижу, выкрикивая: «Цветы! Покупайте цветы! Внесите радость в серые будни!»       Мэрилин засмеялась тихонько.       — Мы встречались вечерами. У нас было любимое место — обычная деревянная скамейка под столбом с часами. Эти часы всегда стояли, я не помню времени, когда бы они работали. А Изабель говорила: «Дважды в сутки они показывают верное время. Большинство вещей не способны даже на это».       Таня нетерпеливо положила пальцы на ее ладонь, лежащую в сгибе ее локтя, и сжала. Что дальше?       — Со временем она все больше стала говорить об усталости, о том, что проснуться в это время было плохой идеей, о том, что она не может кого-то найти в этом времени и подозревает, что его здесь просто нет.       — Как ты с этим справлялась? — быстро спросила Таня. — Это же… ужасно.       — Ужасно, — согласилась Мэрилин. — Но я старалась убеждать себя в том, что она просто немного сумасшедшая и все придумывает. И чем больше я себя в этом убеждала, тем больше она рассказывала. Знаешь, самым ужасным было, когда она целовала меня, а потом отрывалась от моих губ, прикрывала глаза и говорила: «Нет. Не то».       Таня поежилась. Свет и тьма, какое счастье, что Джулия ни разу не сказала так ей. Наверное, после этого действительно осталось бы только наглотаться таблеток, и на этот раз окончательно и бесповоротно.       — Или когда она отдавалась мне прямо на траве в парке, а затем закуривала папироску в длинном мундштуке, надевала шляпку и уходила в молчание. Сидела так час или два — абсолютно голая, в шляпке и с сигаретой. И молчала.       — Почему ты оставалась с ней? Это же…       — Любила, — улыбнулась Мэрилин. — Считала, что лучше так, чем никак. Пока она не начала рассказывать о нем больше.       Таня вздохнула. Она не была уверена, что хочет слушать дальше. Ясно же, что ничем хорошим эта история не могла закончиться.       — Давай зайдем? — предложила она, показывая на вывеску кафе, оповещающую, что «только сегодня два кофе по цене одного».       Летняя веранда все еще была открыта, а пледов, принесенных официантом, оказалось вполне достаточно, чтобы не замерзнуть. Таня попросила кофе с печеньем, Мэрилин выбрала чай.       — Кто такой этот «он»? — спросила Таня, закурив. — Есть у него имя хотя бы?       Мэрилин улыбнулась, натягивая плед до самой шеи.       — У него было очень много имен, как и у нее, впрочем. В том воплощении, в котором я его знала, он был воителем. Светловолосым тираном. И полным мудаком, если ты хочешь знать мое мнение.       Таня сглотнула, стряхивая пепел в пепельницу.       — Подожди, — попросила она. — То есть ты его знала, получается? Тогда почему…       — Потому что время нелинейно, — перебила Мэрилин. От произнесенного «мудаком» она немного покраснела и стала похожей на девочку. — Я далеко не в каждой жизни помнила предыдущие. Да и «предыдущие» здесь — это очень абстрактное понятие. Все же происходит одновременно, прямо сейчас. Поэтому я сейчас и здесь, и в Париже, и еще в тысяче мест.       Это было сложно, но Тане показалось, что она поняла. И кивнула — продолжай.       — Итак, она начала рассказывать мне о нем. Ты бы видела, как светились ее глаза, какой счастливой она становилась в эти моменты. Она говорила о кармической связи, о дуальности, об астральных близнецах. Честно говоря, я не понимала даже половины ее слов, но одно я видела точно: моя земная любовь не сравнится с его — небесной. И это начало разрушать меня изнутри.       Официант подошел и поставил перед ними напитки. Таня сделала глоток обжигающе-горячего кофе и закурила новую сигарету. Мэрилин продолжила:       — Это была даже не ревность, а как будто ощущение собственного несовершенства. Я знала, что никогда не смогу стать им, как бы ни пыталась. Знала, что, даже сливаясь со мной в одно целое, она все равно принадлежит — и будет принадлежать — только ему.       Таня вздохнула. Как хорошо, что она не знала всего этого раньше. Смогла бы она, зная, любить так? Едва ли.       — Я терпела, я старалась принимать все так, как есть. Я отдавала ей с каждым днем все больше и больше любви, но чем больше мы сближались, тем больнее это было. И настал день, когда она не пришла на встречу. Я побежала к ней домой и нашла ее бьющейся в истерике. Мне было очень страшно — я впервые видела ее такой. А она показала мне газету с приговором по трибуналу Нюрнбергского процесса. И сказала только: «Они убили его».       — То есть?..       — Да. Думаю, да. Он был одним из тех, кого расстреляли или повесили тогда. Не спрашивай, как это возможно, я все равно не смогу тебе объяснить. Стыдно признаться, но я даже обрадовалась тогда. Подумала, что раз уж он умер — возможно, она теперь сможет…       В ее глазах блеснули слезы. Было видно, что вспоминать до сих пор больно.       — Через неделю она меня бросила. Сказала, что не может больше притворяться. Что я — не он, и никогда им не буду. И что все, что было между нами, было человеческим. А ей нужно больше.       Таня кивнула. Она почувствовала, как комок в ее горле стал больше и острее.       — И знаешь, я поняла потом, что самым болезненным было вовсе не то, что она ушла. А то, что у меня не было шанса уговорить ее остаться.       Мэрилин вздохнула и принялась пить чай. Таня смотрела на нее во все глаза.       — Паршиво ощущать себя недостойной, да? — спросила она тихо.       — Да. И еще паршивее осознавать, что ты плоха просто потому, что ты — это ты, а не он.       Странно, но Тане как будто стало немного легче. Может быть, от того, что она не единственная пережила это? Может быть, от того, что их теперь стало двое?       — Я одного не понимаю, — сказала она, в два глотка допив кофе и махнув официанту, чтобы принес еще. — Если ты говоришь, что он был мудаком… Как она могла… может его любить?       Мэрилин так смешно поморщилась и развела руками, что Таня не смогла сдержать улыбки. Это выглядело очень непосредственно и было таким милым.       — Я тоже не могу этого понять, Тань. Он же… Чего он только с ней не делал! Ноги об нее вытирал, с грязью смешивал. Мне иногда кажется, что она просто решила однажды, что будет его любить, и сохраняет это решение, вот и все.       — Неужели ничего хорошего не было?       — Было. В основном в периоды войн и великих потрясений. Тогда они сражались плечом к плечу, она была соратницей, боевой подругой — или другом, тут уж как повезет. Но стоило им воплотиться в более мирные времена, как он начинал сходить с ума.       — Адреналиновые наркоманы? — понимающе усмехнулась Таня. — Я встречала таких людей. Они не умеют жить спокойной жизнью.       Мэрилин согласно закивала.       — Да, наверное. Ему постоянно нужен был какой-то дикий поток эмоций, энергии. А она шла за ним как на веревочке, успокаиваясь тем, что она его любит.       Она вдруг пристально посмотрела на Таню.       — Но это я так видела, понимаешь? Это вовсе не значит, что так и было на самом деле.       Да, Таня понимала. Понимала, что для Джулии все это, скорее всего, было по-другому. Что взгляд Мэрилин — это лишь взгляд со стороны, а глядя со стороны, невозможно проникнуть в самую суть.       — Как ты пережила это? — задала она свой главный вопрос. — Когда она ушла, как ты это пережила?       Мэрилин грустно усмехнулась и покрутила пальцами опустевшую чашку.       — Тяжело пережила. Из мира как будто ушел свет и осталась только серая хмарь — с утра до утра. Постоянно. Но я заставила себя жить дальше. Хуже всего было ночами, потому что она вдруг стала являться ко мне во сне. И во сне она была не холодной, а даже наоборот. Во сне она…       — Любила тебя.       — Да. Но приходило утро, и я заставляла себя вылезать из постели, складывать цветы на тележку и идти по улицам Парижа. Идти с улыбкой, понимаешь? И настала ночь, когда она перестала мне сниться. А утром я поняла, что улыбаюсь по-настоящему.       Таня слушала, затаив дыхание. У нее оставался только один вопрос:       — Сколько? Сколько времени это заняло… у тебя?       — Почти пятнадцать лет.       Это было сродни удару под дых. Как будто из легких разом вышел весь воздух и новый уже не мог проникнуть внутрь. Пятнадцать лет? Свет и тьма, пятнадцать лет?!       — То, что со мной было так, не значит, что и с тобой будет так же, — быстро сказала Мэрилин, сочувственно глядя на Таню. — Возможно, ты справишься быстрее. В конце концов, со мной рядом тогда никого не было. А у тебя есть я, и Сашка, и Адам.       Таня горько рассмеялась. Ах, если бы это было так.       — Вы есть у Джулии, — возразила она, сдерживая слезы. — А меня в этой схеме вообще больше нет и не будет.       Мэрилин одним движением сбросила с себя плед, встала и приблизилась к Тане. Положила руку ей на плечо.       — Ты ошибаешься. Знаешь, это ведь Юля в конечном счете свела нас с Сашей. Я не хотела этой любви, я боялась ее, считала, что на пороге конца света нет смысла сближаться, нет смысла что-то строить. А Юля сказала…       — За секунду до конца времен можно успеть очень многое.       Таня закончила вместо нее и улыбнулась понимающе.       — Да. И она права в этом. Что бы там ни было дальше, даже апокалипсис — это не повод откладывать жизнь на завтра, верно? Жить надо прямо сейчас. И не думай, что осталась за бортом. Я сейчас предлагаю тебе свою дружбу. А Адам и вовсе тебя уже в сестры записал. Или в дочки — это я не знаю, у него надо спросить. Поэтому дальше уже твой выбор — принять это или спрятаться и молча зализывать раны. В одиночестве.       Она не верила своим ушам. Неужели правда? Неужели так бывает? Чтобы человек, который видел ее всего два раза в жизни, просто протянул руку и сказал «давай дружить»? Без лжи, без притворства, без интриг и манипуляций. Неужели так бывает?       — Скажи мне, — Таня замялась. Мэрилин смотрела на нее сверху вниз. — Этот апокалипсис. Я поняла, зачем вам это. Но я не поняла, как именно вы собираетесь его устроить. Если можешь — скажи.       Мэрилин покачала головой.       — А это так важно для тебя сейчас? Я не лгала, когда говорила, что ты знаешь столько же, сколько мы. Это правда. Юля знает больше, но…       — Но она расскажет вам, только когда придет время.       — Верно.       Таня сделала глубокий вдох и поднялась на ноги. Посмотрела на Мэрилин и вдруг обняла ее за шею, стискивая плечи ладонями.       — Спасибо, — шепнула сквозь слезы. — Просто… Спасибо.       Она чувствовала, как теплые ладони гладят ее по спине, ощущала цветочный запах, идущий от волос, и думала, что вот такое, человеческое, — это, наверное, куда важнее, чем все остальное. Просто человеческое.       Они пешком дошли обратно до студии и сели в машину Мэрилин.       — Куда тебя отвезти?       Таня уже была готова ответить, что домой, но вдруг увидела Юлия, проходящего через ворота КПП.       — Знаешь, я, пожалуй, доберусь сама, — быстро сказала она. — Спасибо тебе за все.       Мэрилин даже кивнуть не успела, а Таня уже выскочила из машины и пошла в сторону, куда удалялась спина Юлия. Догнала, похлопала по плечу.       — Танюша, — он расплылся в улыбке, радостно протянул к ней руки. — Привет.       — Здравствуй, — она вывернулась, не дав себя обнять. — Торопишься?       — Для тебя всегда свободен.       «Конечно, теперь ты для меня всегда свободен, — подумала Таня. — Все надеешься на то, что все можно вернуть. Непонятно только, зачем тебе это».       — Посидим в кафе? — предложил Юлий. — Я знаю отличное место неподалеку.       — Нет, — отказалась Таня. — Поедем к Наташе. Есть разговор.       Пока шли по улице, пока спускались по эскалатору, пока стояли в вагоне метро, тесно прижатые друг к другу набившимися как сельдь в бочке людьми, Таня молчала, пережевывая в голове усталые мысли.       В честной борьбе ей Джулию не одолеть. Как бы она ни старалась, с каким бы блеском ни проходила испытания, Джулия всегда будет проходить их чуть лучше. Соперничать с ней в яркости тоже бессмысленно. Что остается? Нужно придумать что-то, что даст возможность забрать большую часть человеческой любви. И ненависти.       Стать стервой? Напустить на остальных участников порчу или что-то вроде, а потом честно признаться в этом? Нет, не сработает. Темной энергии так можно собрать предостаточно, а вот светлой — едва ли.       Сломать ногу снова? Ну, или притвориться, что сломала? Это вариант, но — опять же — в таком раскладе только светлая достанется ей. А темная?       Нет, все мимо, все глупо. Нужно что-то, что глобально переломит ход событий. Что-то, что одним махом соберет максимум энергии. И желательно так, чтобы Джулия до последнего не поняла, что происходит.       — Танюш, не спи, наша станция.       Толпа людей вынесла их из вагона и дотащила до эскалатора. Таня стояла спереди, Юлий попытался было обнять ее сзади, но получил по рукам и отстал.       «А ведь это мысль, — подумала Таня. — Подлая мысль и, честно говоря, не вызывающая никакого энтузиазма, но все же».       В квартиру она зашла с практически готовым решением. Кивнула Наташе, прошла на кухню. С привычной брезгливостью осмотрела грязный, заваленный посудой стол, вытащила сигареты из сумки и сказала, глядя на Юлия:       — Нам нужно пожениться. Во время съемок финала ты сделаешь мне предложение.       Наташа ахнула. Казалось, она едва удерживается, чтобы не покрутить пальцем у виска.       — Танька, ты что? — спросила она вкрадчиво. — С дуба рухнула? Какая свадьба?       Юлий молчал, тихо улыбаясь чему-то своему. И Таня решила объяснить:       — Мы повторим фокус, который проделали… — она чуть было не сказала «Саша и Маша», но вовремя остановила себя. — Который проделали Шепс и Керро в прошлом сезоне шоу. Будем изображать отношения. А что? Красивая пара, любовь — зрители это полюбят.       «А те, кто сохранил остатки здравого смысла, — возненавидят, — мысленно добавила она. — И я соберу все».       — Зачем? — спросила Наташа. — Я не понимаю. Зачем тебе все это нужно?       Таня пожала плечами. Эта часть была самой простой.       — Пиар, — сказала она, выдавив улыбку.       — Ты все-таки будешь работать с нами после окончания «Битвы»?       «После окончания „Битвы” я уеду домой, — подумала Таня, едва сдерживаясь, чтобы не сказать это вслух. — Заберу у дяди Гриши Макса и буду учиться жить заново. Первое время все в этом доме будет напоминать о ней. А потом я привыкну».       — Сейчас речь не о том, где я буду работать и с кем. Речь о том, чтобы выжать из этой телепрограммы максимум.       Она улыбнулась Наташе.       — А с тобой мы снова станем лучшими друзьями. Катя сказала, что скоро начнут снимать подбивки, или подводки, — я не запомнила. Съемочная группа приедет в Питер, и для них я по-прежнему буду жрицей ковена и твоей лучшей подругой.       Было видно, что это Наташе понравилось. Она больше не стала спорить и задавать вопросов. Теперь в разговор вступил Юлий.       — Когда начнем? — весело спросил он. Казалось, еще немного — и начнет потирать руки.       — Ты неправильно понял, — уточнила Таня. — Мы не возобновляем отношения. Просто будем изображать, только и всего.       — И на финале я сделаю тебе предложение.       — Да.       Улыбка стала еще шире.       — Ты для этого хочешь, чтобы я дошел до конца? До финала? Так получится ярче и красивее?       Таня кивнула. Ее начала пугать эта незамутненная ничем радость. Что ему-то с этого? Наташин интерес понятен, а ему все это зачем?       — Нет, — сказал Юлий, и она с изумлением посмотрела на него. — Так не пойдет.       Что? Ей показалось, что она ослышалась. Как это — не пойдет?       Он подошел и присел, положив руки ей на колени. Заглянул снизу вверх в глаза — ласковый, теплый.       — Танюш, ты не сможешь сыграть то, чего нет, — в его голосе зазвенела нежность. — У тебя же все эмоции на лице написаны. Только слепой не заметит, как ты ненавидишь меня теперь.       — И что ты предлагаешь? — холодно спросила Таня.       — Дай мне шанс все исправить.       Она ожидала чего угодно, но только не этого. Исправить? Что значит — исправить?       — Я знаю, что поступил подло, — он кинул взгляд на застывшую Наташу. — Мы оба поступили подло, если уж быть до конца честным. Я привык, что все в жизни давалось мне легко. И с удовольствием брал то, что само плыло в руки. Только когда ты ушла, я понял, что все это было глупо и неправильно. Давай попробуем еще раз?       Попробуем еще раз? Свет и тьма, что он несет? Он серьезно предлагает ей начать все заново? После всего, что было? После того, как он… После того, как они с Наташей…       — Ты спятил, — сказала Таня ошеломленно. — Или пьян.       — Тань, — Наташа сделала шаг к ним и остановилась. — Мы действительно совершили много ошибок. И виноваты перед тобой. Каждый по-своему и оба вместе. Я скажу за себя: мне правда жаль. Очень жаль, и я прошу у тебя прощения за все, что сделала.       Таня медленно переводила взгляд с сидящего перед ней Юлия на застывшую Наташу. Вот так, да? Вот так просто?       — Чего вы хотите? — вырвалось у нее. — Как раньше все равно ничего не будет.       — Нет, нет! — выпалила Наташа, делая еще шаг. — Никто и не просит, чтобы было как раньше. Я… Мы просто хотим, чтобы ты дала нам шанс. Мне — на то, чтобы вернуть дружбу. А Юлику… — она запнулась. — На то, чтобы вернуть твою любовь.       — Любовь? — Таня вскочила, оттолкнув Юлия, и подошла к окну. — Какую любовь, Наташ? Никакой любви не было! Было внушение, и все.       — Невозможно внушить человеку то, чего нет вовсе, — тихо сказал Юлий за ее спиной. — Что-то было. Мы всего лишь это усилили, вот и все.       Правда? Или очередная ложь?       Таня прикрыла глаза, погружаясь в отражение сумеречного мира на изнанках век. Покажи мне. Врет он? Или хотя бы сейчас говорит правду?       Сквозь серый полумрак она обернулась и посмотрела на Юлия. Нет, не врет. И следа никакого нет, значит, не пытается на нее воздействовать, не пытается что-то наворотить снова. А Наташа? Она растеряна, она злится, но тоже говорит правду.       Свет и тьма, да что все это значит?       — Я ничего не обещаю, — быстро сказала Таня, широко открывая глаза. — Вы можете пытаться, можете делать что угодно, но я не знаю, захочу ли на это откликнуться.       — И не нужно обещать! — Юлий шагнул к ней, взял за руки. Странно, но прикосновение его ладоней было даже приятным. — Просто не нужно ничего играть. Я буду ухаживать за тобой, а ответить на мои чувства или нет — это ты решишь сама. Только и всего.       Таня кивнула. Пусть так. Главное, что он согласен, и это значит, что его ухаживания так или иначе будут работать на ее цель. А уж откликнется она или нет…       «Нет, — подумалось ей вдруг. — Нет, милый. Ты просто окажешься в такой же ситуации, в какой оказалась я. Ты — не она. И никогда ею не станешь».