Без судьбы

      Джулия посмотрела на часы и разочарованно вздохнула. Мэрилин опаздывала уже просто неприлично, и если это ожидание продлится еще хотя бы час — станет окончательно поздно.       — Позвони ей, — в десятый раз попросила она кутающегося в куртку Сашу.       — Сама звони, если хочешь, — огрызнулся тот. — Я же сказал: абонент недоступен. Либо телефон сел, либо…       Либо она передумала. Провела ночь у Тани, поговорила с ней, как собиралась, и передумала.       Джулия расстегнула крючки пальто. В отличие от замерзшего Саши, ей было жарко в этом осеннем лесу. Тело как будто дышало огнем, заливающим кожу изнутри.       Что делать, если она действительно не придет? Второй ритуал они должны провести втроем. На самом деле вчетвером, но втроем тоже можно — только энергии уйдет куда больше, чем хотелось бы. А вот энергии их двоих не хватит точно.       — Она не могла передумать, — сказал вдруг Саша. — По крайней мере, она бы мне сказала.       Джулия с сомнением повела плечами. Да нет, милый. Могла и не сказать. Не рассказала же она тебе о милом разговоре, случившемся вчера вечером. Или сказала?       — Ты в курсе, где Маша провела ночь? — спросила она.       Саша удивленно поднял брови.       — Дома, где же еще. Приехала от тебя и спать легла.       Теперь настала очередь Джулии удивляться. Значит, к Тане она не ездила? Странно. Не похоже на Машу — обычно она всегда делает, что собирается. Передумала? Почему?       — А она не говорила, что куда-то собирается этим утром? — спросила Джулия, ошеломленная пришедшей в голову догадкой.       — Сама у нее спроси.       Она посмотрела, куда он указывал, и выдохнула. Действительно: между деревьями видно было яркое пальто Мэрилин и еще более яркие рыжие волосы. Добежала, с разбега поцеловала Сашу в щеку, посмотрела на Джулию.       — Решила, что я передумала? — спросила с вызовом.       — Была такая мысль, — согласилась Джулия. — А ты передумала?       Уголок губ скривился в усмешке. Очень грустной усмешке.       — Была такая мысль, — передразнила она. — Но я здесь. Давайте начинать.       Начинать и правда было нужно как можно скорее. Джулия снова зажгла погасший уже было костер, достала из сумки свечи и вручила каждому по две.       — Встаем в круг, — велела она, скидывая пальто с плеч прямо на землю.       — Свечи надо зажечь? — спросил Саша, вставая по левую руку от нее. Мэрилин встала справа.       — Нет. Просто держите их в руках, и все.       Она закрыла глаза. Губы зашевелились, проговаривая заговор призыва.       — К двенадцати я взываю. Двенадцать темных, двенадцать светлых. Один отец всего сущего. Всесильный царь благословенный. Князь мира сего.       Воздух вокруг зашевелился, стал горячим, обжег сухостью губы. Сердце в груди забилось с утроенной силой.       — Темная мать Тиамат, призываю тебя. Открой врата, разомкни запертое, поменяй живое.       Глаза открылись, но кругом как будто по-прежнему была тьма. Она клубилась, вздымалась тяжелыми вихрями, закручивала в себя все. Саша и Мэрилин стояли бледные, сжав холодными пальцами свечи.       — И дано ему было вложить дух в образ зверя, — слова полились между губ, но голос был незнакомый, и голосовые связки не напрягались. Как будто кто-то другой говорил из нее, из самого нутра — наружу. — Чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя.       Воздух из горячего стал раскаленным. Джулия чувствовала, как горит ее кожа, как плавятся ресницы и волосы.       — И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его.       Тьма сгустилась, в ее вихрях больше не видно было лиц, вместо них — только темные пятна, расплывающиеся, ускользающие прочь.       — Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть.       Слова кончились, а к Джулии вернулся ее собственный голос. Она прикрыла веки и прочитала медленно:       — Да свершится то, что должно свершиться. Пусть горе и счастье наши сольются воедино под рукой единой цели. Темный отец и темная мать — суть одно. Вчера и завтра — суть одно. Я есмь тьма, и я есмь свет. Да будет так!       И энергия, которую она так долго готовила, так долго копила, вышла наружу. Темные вихри слились со светлыми, и еще четыре таких же вышли из Саши и Мэрилин — по два из каждого. И смешались, и соединились, и стали одним.       — Да будет так! — крикнула Джулия еще раз, и все шесть свечей, которые они держали в своих руках, зажглись.       Пламя горело вспышками, будто пытаясь пробиться наверх, и от него свет и тьма расползались в стороны, смешанные. И серое ушло. Осталось живое.       Минуту на поляне царила тишина. Джулия вглядывалась в огонь, Саша и Мэрилин смотрели на нее.       — Получилось? — тихо спросила Мэрилин.       — Да. Получилось.       Джулия пальцами погасила пламя свечей и поставила их на землю.       — Все просто, да? — улыбнулась она. — Никаких тебе театральных эффектов, ничего такого.       — Я бы не сказал, — возразил Саша, тоже убирая свечи себе под ноги. — Ты бы это со стороны видела…       А что со стороны? Максимум, что они могли видеть, — это крылья. Больше ничего.       — Одно белое, другое — черное, — подтвердила Мэрилин. — Очень… необычно.       — Серьезно? — Джулия удивленно посмотрела на нее. — Правда? Они были разными?       Она не могла в это поверить. Но если это так, если они не ошиблись и это действительно так, то четвертый может и не понадобиться. Без четвертого вполне можно будет обойтись.       — Я видел два черных, — Саша несколькими словами спустил ее с небес на землю. — Не знаю, как это работает, но они точно были черными.       Джулия подняла пальто, отряхнула и накинула на плечи.       — Идемте, — велела устало. — Самое главное мы сделали. Остальное можно договорить и в более удобном для разговоров месте.       По пути в Москву разговаривать никто не захотел. Стоило сесть в машину, как всех троих накрыла страшная усталость. Мэрилин и вовсе заснула, уткнувшись на заднем сиденье в Сашино плечо.       Джулия же крутила руль, вслушивалась в еле слышную музыку из динамиков и думала.       Раз свечи зажглись — значит, все получилось. Их право признали. Что ж, полдела сделано. Но без четвертого затея все равно обречена на провал. А времени остается не так уж и много.       И Таня эта еще… Сегодня перед испытанием на нее было больно смотреть. Бледная, зареванная, губы искусаны в кровь, по мешкам под глазами видно — всю ночь не спала, мучилась. И она, Джулия, добавила масла в огонь. Хотела успокоить, поддержать, а сделала только хуже.       Что это значило — «мне не все равно»? Правду? Конечно правду, но какую из этих чертовых правд? Конечно, «мне не все равно» и «я люблю тебя» — это как небо и земля, очень далеко друг от друга, но все же, все же…       Неужели она скучает? Нет, глупость, по чему там скучать? По сексуальному задору разве что, но на него сейчас совершенно нет ни времени, ни желания. Или не по сексуальному?       Если уж быть до конца честной, то скучает она по чему-то другому. Но по чему?       Всю следующую неделю они не увидятся. Съемок не будет и повода встречаться не будет тоже. Странно, но почему-то грустно думать о том, что за эту неделю она не позвонит, не предложит погулять «просто так» или «взять кофе в Старбаксе».       — Юль, ты чего? — Сашин голос, раздавшийся сзади, вывел ее из задумчивости. — От твоей спины как будто свет идет. Что случилось?       — Остаточные явления, — сквозь зубы пробормотала Джулия. — Не обращай внимания.       Она довезла их до Пречистенки и высадила на перекрестке. Объяснила: «Сил нет, поговорим позже». Дождалась звука захлопнувшейся двери и нажала на газ.       Нет, она не поедет к Адаму. Хватит уже таскаться к нему по поводу и без. В этой странной истории она должна разобраться сама.       У нее есть неделя. Почему бы не уехать из Москвы на это время? И раз уж вернулись так некстати ее собственные чувства, раз уж боль и скорбь подняли голову и терзают сердце, почему бы не съездить туда, где уже нет живого, но осталось немало памяти?       На развязке она повернула в сторону Ленинградского шоссе. В конце концов, почему бы и нет?       И снова ночь за рулем, ночь в дороге. Ночь, бухающая музыкой по сердцу и слепящая фарами глаза. Ночь, полная скорости и тяжелых мыслей. Ночь, в которой Таня не сидит на соседнем сиденье и не сопит, уткнувшись лбом в холодное стекло.       Она приехала в Петербург рано утром. Путь ее лежал на Васильевский остров, к реке Смоленке, на берегах которой раскинулось еще одно памятное в ее жизни место. Смоленское кладбище.       В столь ранний час на кладбище никого не было. Джулия медленно пошла по центральной аллее, пряча взгляд от надписей на надгробиях. Куда ни посмотри — знакомые имена. Знакомые по прошлым жизням, знакомые по книгам, знакомые по памяти.       Сколько лет она не была здесь? С того, последнего раза многое изменилось. Кладбище выглядело теперь брошенным, запустевшим. Много заросших могил, много разрушенных памятников. Мертвое — к мертвому?       Тихо и глухо. Только ветер воет в голых ветках деревьев да хрустят под ногами последние в этом году опавшие листья.       — Здравствуй.       А вот и он. Коричневое надгробие, с крестом и металлическими пластинами на все четыре стороны света.       «Семейство контръ-адмирала А. И. Петрова».       Еще одно бренное тело, нашедшее покой в холоде и тяжести земли. Тело, в котором некогда жила любимая душа.       Смелый, сильный, умный. Никогда ничего не боялся, шел напролом, жил так, как умел, так, как считал нужным. Это было, наверное, одно из немногих их воплощений, где ни он, ни она не помнили прошлого.       Он просто посватался к ее отцу, майору Кастюрину, и старый батюшка обвенчал их в старой церкви города Иркутска.       — Я помню тебя в вицмундире с длинными фалдами, — медленно сказала Джулия. — В фуражке и с чисто выбритым лицом, опаленным ветрами. Ты полюбил меня сразу и посватался, даже не попытавшись узнать меня или хотя бы поговорить. Ты увез меня на Амур, и я полюбила его так же, как любил его ты. Невозможно было представить тебя без дела, без множества курсантов, которые смотрели тебе в рот и готовы были носить тебя на руках. Ты учил их, ты отдавал им всего себя.       Она закрыла глаза. По щекам катились маленькие капли слез.       — Я родила тебе троих сыновей, и за каждого ты по сотне раз целовал мои ноги. Ты увез меня в Петербург, и его я полюбила тоже. В нашем доме постоянно были люди, и все они были друзьями, были самыми близкими, самыми желанными гостями. Когда кто-то говорил мне, какой вклад мой муж привнес в освоение Приамурского края, я шутила, что Амур соединил нас, благословил на совместную старость — счастливую и долгую. Там был наш первый дом, там родились наши дети.       Нет, не права была Маша, когда говорила все эти тяжелые слова. Он любил ее. Конечно, любил. Прожить вместе такую долгую земную жизнь и до последнего часа быть вместе — разве это не любовь? Пройти через бури, через непогоды, через боль и страх, и все равно с нежностью прижиматься друг к другу под одним одеялом — разве это не любовь?       Вот только под этим склепом больше ничего не было.       Она поднялась и пошла прочь, пиная ногами опавшие листья. Слезы текли по щекам и хотелось кричать: «Почему?»       Почему ты решил так? Почему ушел? Почему оставил меня снова и снова крутиться в водовороте, в котором нет шанса встретить тебя? Я знала, что так будет лучше для тебя, и я всей душой желала тебе этого. Но я так и не смогла понять — почему?       Это горькое «почему» дошло с ней до машины, забралось в салон и билось в ушах все время, которое потребовалось, чтобы доехать до Невского. Подняться по ступенькам, толкнуть тяжелую стеклянную дверь, пройти на пустую веранду и опереться локтями о бортик.       Здесь уже не было столов, не было стульев. Здесь больше не сновали официанты с высокими стаканами кофе и чая. И только ветер напоминал о прошедшем и закончившемся — и, может быть, последнем — лете.       — Мать моя женщина, — услышала она сзади ехидное. — Люци отправился в поход по местам боевой славы? Не иначе, чутье меня не обмануло и тебе действительно вернули чувства?       Джулия сложила пальцами знак сознания и удовлетворенно усмехнулась, услышав за спиной приглушенное ругательство.       — Ну ладно тебе, — Лилит подошла и встала рядом. — Уж и пошутить нельзя.       Они стояли и смотрели вниз, на переливающийся крышами машин Невский.       — Хочешь начать заново? — спросила Лилит вкрадчиво, опуская ладонь на спину Джулии. — Могу помочь.       — Нет. Не хочу.       Она повела плечами, заставляя убрать руку. И покосилась на Лилит.       — А чего явилась тогда? — спросила та. — Появились вопросы?       Да черт его знает, на самом-то деле. Может, появились, а может, и нет. Джулия сама не до конца понимала, зачем приехала в этот город и зачем пришла сюда.       — А где та миленькая девочка, которую ты в прошлый раз так защищала? Наигралась уже? Неинтересно стало?       Короткое рычание вырвалось между губ, и Лилит засмеялась.       — Понятно, — она за плечи развернула Джулию лицом к себе и положила ладони на ее щеки. — Люци изволит страдать?       Ладонями она потянула голову Джулии вниз, изображая кивок.       — Люци снова любит своего Темного герцога?       И снова голове пришлось наклониться.       — Люци хочет отправить к темной матери весь мир и себя вместе с ним?       Джулия усмехнулась и мотнула головой, сбрасывая руки. Ей почему-то стало легче.       — Люци хочет есть и пить, — призналась она тихо, как будто в чем-то интимном. — А потом нарядиться в шикарное платье и отправиться в путешествие по злачным местам Петербурга. Собрать побольше тепла и сексуального удовлетворения.       Лилит секунду смотрела на нее, прежде чем довольно кивнуть.       — В таком случае Люци явился по адресу. Идем, темная госпожа. Лилит покажет тебе, что такое настоящие порок и страсть.