Без судьбы

      Из идеи выпить вина и посмотреть телевизор ничего не вышло. Катя приехала поздно вечером, когда Таня уже успела осушить бокал коньяка и теперь убирала последствия неловкого движения, после которого и бокал, и бутылка оказались на полу в виде сотни разного размера осколков.       Катя немедленно закатала рукава и включилась в процесс уборки. Она видела, что от Тани сейчас мало толку, поэтому отобрала у нее веник и принялась собирать осколки.       — Что-то ты совсем распустилась, — говорила она, ловко орудуя веником. — Выглядишь — смотреть страшно, да еще и стаканы бьешь. Надо брать себя в руки, Тань.       Таня обреченно слушала, сидя на стуле и поджав под себя босые ноги. Все ее силы закончились еще днем, у Наташи, и на вечер их просто не осталось. По пути домой она снова старалась не смотреть на людей, но тьма все равно лезла из каждого из них и вызывала теперь не гнев, а жалость. Хотелось помочь. Ох, как хотелось помочь — каждому. У этого забрать ревность, этой дать немного уверенности в себе, а этим — простого здравого смысла.       — Где у тебя мусорное ведро?       Под раковиной, конечно, где оно еще может быть. Таня махнула рукой, показывая, и Катя ссыпала осколки. Разогнулась, отерла лоб и прищурилась на Таню.       — Кстати, — вспомнила она. — Я тебе новый телефон привезла. В наш век высоких технологий оставаться без связи никуда не годится.       Она сходила в прихожую и принесла телефон, а Таня обреченно вынула сим-карту из старого. Не хотелось вставлять ее, не хотелось включать, ведь она знала: только включи — и снова придется вздрагивать от каждого звукового сигнала с нелепым и глупым «а вдруг».       — Она не звонила? — спросила Катя, присаживаясь за стол и колдуя над телефоном. — И не писала?       — Нет.       Звонить, писать… Как же. Сидит, наверное, в баре у Адама и обсуждает с ним что-то вечное и заумное. Или вспоминает любимого — такое тоже вполне возможно.       — Знаешь что, Тань, — услышала она и посмотрела на Катю. — Давай-ка надевай свой самый красивый наряд, приводи в порядок лицо и пойдем куда-нибудь сходим.       — Нет, — испуганно сказала Таня. — Я не хочу.       — Мало ли чего ты не хочешь. Тебе это нужно сейчас. Даже если кажется, что единственное твое желание — это лечь спать, поверь, спать ты все равно не сможешь. Будешь лежать и жевать свои горькие мысли. А кому оно надо?       Она говорила так бодро и весело, что в Таню против воли проникла часть ее энергии. Веселой и заводной. А Катя уже ухватила ее за плечи, подняла со стула и толчком отправила в сторону ванной.       — Давай, — повторила она. — Полчаса тебе на сборы.       Получаса, конечно, не хватило. От того, что Таня увидела в зеркале, ей стало плохо. Все годы сейчас были видны на лице так ясно и четко, что хотелось плакать. Пришлось умываться, делать маску, наносить на кожу пудру, а на ресницы — тушь. Потом она долго выбирала, что надеть, — все казалось серым и безликим, — пока утомленная ожиданием Катя не оттеснила Таню от шкафа и не вытащила оттуда светлое платье.        — Куда пойдем? — спросила Таня, выходя на улицу и ежась от зябкого осеннего ветра.       — Куда глаза глядят, — весело ответила Катя, плотнее завязывая шарф на шее. — А по дороге будем заходить погреться в разные заведения. Наша задача сегодня домой не дойти, а доползти.       Таня равнодушно пожала плечами и пошла рядом с Катей. Идти — так идти, ползти так ползти. Ей было все равно.       — Ты последний выпуск программы смотрела? — Катя почему-то решила заговорить о шоу. — Очень интересно ребята смонтировали, получилось почти кино документальное.       — Нет, не смотрела.       — Почему? Тань, ну правда — нельзя же так. Твоя жизнь ведь не сводится к одной только Ванг, верно?       Верно. Вот только все, что было до нее, осталось в прошлом. А нового пока ничего не появилось.       — Самое смешное, что я знала, на что иду, — сказала Таня вслух, удивляясь, как легко сложились в слова ее тяжелые мысли. — Знала, что она никогда меня не полюбит. Знала, что рано или поздно она уйдет, а мне будет плохо. И если я все это знала — почему сейчас тогда так паршиво?       Сейчас Катя ответит, что есть разница между «знать» и «чувствовать». Скажет, что все это пройдет. Что не она первая, не она последняя.       — Я думаю, тебе было бы одинаково паршиво независимо от того, знала ты или не знала, — ответила Катя, и Таня с удивлением покосилась на нее. — Тань, я совсем не уверена, что Ванг — Дух Хаоса, или бог, или как-то еще, но то, что она не человек в общепринятом смысле этого слова, — это, по-моему, не вызывает сомнений.       — То есть? О чем ты?       Она так удивилась, что чуть было не перешла дорогу на красный сигнал светофора. Катя удержала, обняла за плечи и оставила на них свою руку.       — Давай посчитаем, — предложила она со смешком. — Истории с неожиданно гаснущим светом — это раз. Дерево, которое до испытания было, а после испытания исчезло, — два. Причем, заметь, оно именно исчезло, ножки ему никто не приделывал. Потом весь этот ужас с пожаром в павильоне. Мы были уверены, что там все горит и Ванг с бабой Катей погибли в огне, а оказалось, что просто было много дыма. Это… — она задумалась, вспоминая. — Это три. Потом то, как она проходит испытания. Я смотрю на все это через мониторы, и мне делается не по себе. Складывается ощущение, что она знает гораздо больше, чем говорит.       Светофор переключился на зеленый, и они быстро перешли дорогу.       — Помнишь испытание с поисками Золушки? Я больше чем уверена, что она специально отдала туфлю не той, кому было нужно. Уж не знаю из каких соображений, но это точно было так. Я уж молчу о всех загадочных историях с исчезновением звука во время испытаний, с тем, что ее микрофон постоянно фонит, и так далее.       — Она хороший экстрасенс просто, — попыталась объяснить Таня, но Катя засмеялась ее словам.       — Ага, а я Дед Мороз в гриме. Тань, ну подумай сама: возможны отношения между человеком и не-человеком? Например, стала бы ты заводить отношения с… плюшевым мишкой? Мне почему-то кажется, что для Ванг это примерно одно и то же.       Тане стало не по себе. Неужели Катя так хорошо все понимает? Неужели все это так ясно видно со стороны?       — Ты пытаешься любить в ней человека, — продолжила Катя. — Ну такого, обычного, как мы с тобой, как миллионы таких же. А сколько в ней этого человеческого — ты проверяла?       Ну да. Примерно то же самое пыталась объяснить и Мэрилин. Что любовь возможна только между особями одного вида. Дух Хаоса любит Духа Хаоса. Человек любит человека. И никак иначе.       — Белые любят черных, — возразила Таня запальчиво, сбрасывая Катину руку с плеч и ускоряя шаг. — Низкие высоких. Толстые худых.       — Правильно, — согласилась Катя. Она как будто и не обиделась ничуть — только руки в карманы засунула и тоже быстрее пошла. — Белые люди любят черных людей. В этом и есть ключевой смысл.       — Хорошо, тогда кто она, по-твоему? Если не человек, то кто?       — Не знаю. Может, следующая ступень эволюции?       Таня не выдержала, засмеялась. Ей вдруг пришло в голову, что было бы забавно рассказать эту версию Джулии. Следующая ступень эволюции, которая хочет уничтожить предыдущие. Забавней некуда.       А Катя уже заговорила о другом.       — У меня был брат. Он младше, и я с детства безумно его любила. Такой, знаешь, белокурый ангелочек с дыркой вместо зубов спереди, из-за которой он очень мило шепелявил. А потом он вырос и превратился в чудовище.       Таня пожала плечами. А это здесь при чем?       — Дослушай, — попросила Катя. — Связь есть. Так вот, визуально он остался прежним — такой же белокурый и милый, только зубы передние выросли, конечно. Но внутри… Он творил такие вещи, что мой папа за год перенес три инфаркта, и врачи сказали, что четвертый будет последним. Он улыбался и был ласковым, а потом выносил из дома вещи. Он читал вслух книжку у постели отца, а потом шел на улицу и избивал какого-нибудь подростка. Он перестал быть человеком, понимаешь? И у меня ушло немало времени на то, чтобы это понять.       — И что ты сделала? — быстро спросила Таня.       — Я выгнала его из дома. Я поменяла замки. Я запретила отцу с ним общаться. И не думай, что это было легко! Когда он смотрел на меня, я по-прежнему видела в нем того малыша, которого так любила. Вот только малыша в нем уже давно не было.       Таня закашлялась. Теперь она видела связь. А есть ли в Джулии то человеческое, что она любит в ней? Есть ли в ней что-то, за что стоило бы ее любить? Или она просто придумала себе эту любовь?       — За что ты любишь ее? — будто отзываясь на ее мысли, спросила Катя. — Подумай и ответь: за что?       — А разве любить обязательно нужно за что-то? Мне казалось, что любовь — это когда просто любишь.       Катя засмеялась, снова опуская руку на Танины плечи и принуждая ее таким образом идти медленнее.       — Это рассуждение на уровне шестого класса, — сказала она. — Просто любишь, просто рядом… Это в каком же идеальном мире все так просто? Я люблю в людях абсолютно конкретные качества, и именно это и считаю любовью. А «просто» — это значит, что человек может вести себя как последняя сволочь, а я все равно буду его любить? Это не «просто», это мазохизм какой-то.       Таня вздохнула. Она вспомнила трепет, который пронизывал ее тело от одного взгляда, от одного вздоха Джулии. Вспомнила, как нежно и осторожно касалась в первый раз ее ладони. Вспомнила, как хотелось защитить ее, уберечь от всех несчастий.       — Для меня любовь — это другое, — сказала она, останавливаясь и глядя на Катю. — Это любить, несмотря ни на что. Даже если тебя не любят. Даже если выносят вещи из дома. Даже если твоя любовь — это единственное, что между вами есть на самом деле.       Она видела, как изменилось Катино лицо. На мгновение оно стало очень жестким, будто высеченным из стали.       — Тогда почему тебе больно? Если ты любишь так, то почему тебе сейчас так больно?       Таня улыбнулась и вдруг поняла, что это первая по-настоящему искренняя улыбка за последние сутки.       — Потому что я человек, Кать. И потому что помимо любви во мне еще жила надежда. На то, что будет как-то по-другому. Не так, как сейчас.       Она оглянулась по сторонам. Оказалось, что они уже почти дошли. Похоже, она — сама того не желая — привела Катю именно туда, куда так сильно и остро тянулось все ее тело, вся ее душа.       — Идем, — сказала весело. — Мне кажется, нам пора наконец погреться.       В баре на этот раз оказалось немало людей. Даже за стойкой сидели двое мужчин, которые глотали пиво из высоких бокалов и играли в нарды.       — Какие люди!       Адам перемахнул через стойку и подошел к ним, на ходу привлекая Таню к себе. Она прогнала ощущение дежавю и с удовольствием уткнулась носом в его свитер.       — Ничего, что я с подругой? — спросила шепотом.       — Здесь всегда рады Таниным друзьям, — так же шепотом ответил Адам и подмигнул, отстраняясь. — Открыть тебе кабинет?       Нет, только не кабинет. Раз он предлагает — значит, Джулии там нет, а без нее там будет слишком тяжело, слишком больно.       — Мы посидим у стойки, — быстро сказала Таня. — Да, Кать?       Катя медленно распутывала шарф и озиралась по сторонам. Было видно, что ей почему-то не по себе в этом месте, но Таня вспомнила собственные ощущения от первого прихода сюда и ободряюще похлопала ее по плечу.       — Не пугайся, — улыбнулась. — Это просто место для своих.       Адам вернулся за стойку и через мгновение выставил перед ними два бокала — один с вином, другой с коньяком. Поставил пепельницу.       — Здесь и курить можно? — удивилась Катя, усаживаясь рядом с Таней на высокий стул.       — Здесь можно все что угодно.       Таня отсалютовала Кате бокалом и сделала глоток. Достала из сумочки сигареты. Адам протирал стаканы, изредка посматривая на нее смеющимися глазами.       — Тань, — сказала Катя, не прикасаясь к вину. — Может, пойдем отсюда? Здесь как-то… неуютно.       — Ты привыкнешь, — пообещала Таня, подвигая Катин бокал к ней поближе. — Давай. Пару глотков, и мир станет ярче и веселее.       Катя пожала плечами и пригубила вино. Таня смотрела на нее, улыбаясь. Дождалась, пока по щекам разольется румянец, и засмеялась:       — Видишь? Не так уж и плохо!       После первых выпитых бокалов последовали вторые, а после них — третьи. Катя больше не была скованной, напротив — она раскраснелась, сбросила с плеч куртку, таскала сигареты из Таниной пачки и рассказывала байки о шоу.       — Мы не знали, как ее выгнать, представляешь? Это был какой-то кошмар: ведущие говорили ей, что она не прошла испытание, а в ответ слышали, что они идиоты и на самом деле она все прошла. На вручении конвертов она каждый раз была уверена, что белый конверт принадлежит ей. Однажды даже драку устроила, пытаясь его отобрать.       Таня смеялась, слушала, качала головой.       — Блядская работа, — продолжала делиться Катя. — Адекватных экстрасенсов по пальцам можно пересчитать, в основном либо клоуны, либо такие звезды, что на кривой козе не подъедешь. Но скажу тебе честно: хуже, чем мадам Хаос, в моей практике еще не было.       — Чем она тебя так раздражает? — усмехнулась Таня. — Ну необычная она, ну и что?       Катя сделала еще один глоток и замотала головой.       — Она не необычная! — воскликнула она с энтузиазмом. — То есть необычная, конечно, но не в этом дело. Меня раздражает ее подход к людям. У нее же на лице написано: я королева, а вы все — говно. И я терплю вас, потому что у меня есть свой интерес. Но не больше.       Таня подняла брови. Она такого за Джулией не замечала.       — Ты просто смотришь через розовые очки, — объяснила Катя. — А я вижу, как она общается и на испытаниях, и после — со съемочной группой. Это же кошмар какой-то. Что ни слово — так сквозь землю провалиться хочется.       — Подожди… — Таня заморгала, пытаясь прогнать муть, в одну секунду залившую глаза. — Ты хочешь сказать…       Она боялась продолжить. Боялась сказать вслух то, о чем подумала.       — Ты хочешь сказать, что она со всеми такая? Грубая и… и все прочее?       — Да. Именно это я и хочу сказать.       Катя еще что-то говорила, но Таня перестала слушать. Она сидела, не двигаясь, и мысли в ее голове крутились со скоростью звука.       Она грубая. Она бесцеремонная. Она разговаривает так, что хочется немедленно зарыться под землю и никогда оттуда не показываться.       Со всеми. Но не с Таней.       — Ей не все равно… — ошеломленно прошептала Таня, и Катя, замолкнув на полуслове, с ужасом посмотрела на нее. — Ей действительно не все равно.       Хотелось бежать. Вскочить со стула, набросить пальто и немедленно бежать. Найти ее, поговорить с ней, снова заглянуть в ее глаза. Но что-то останавливало.       — Кать, ты не обидишься, если я уйду? — попросила Таня быстро, поймав еще один удивленный взгляд. — Я просто вспомнила, что обещала заехать к подруге, и… Ты извинишь меня?       Казалось, еще чуть-чуть и Катя отрицательно махнет головой, но она вдруг кивнула.       — Куда, сумасшедшая? — с усмешкой спросила она.       — Адам, куда? — Таня повернулась и посмотрела на продолжающего протирать стаканы Адама.       Он усмехнулся, поставил стакан на стойку и написал адрес на клочке бумаги.       — Привет передавай, — попросил весело.       Таня кивнула и, на ходу поцеловав Катю в щеку, выскочила из бара.       Такси поймала за несколько секунд. Стоило ей поднять руку, как рядом остановилась машина. Дорога тоже не заняла много времени — ночная Москва была свободной от машин, а водитель гнал как сумасшедший. Несмотря на это, Тане казалось, что время тянется очень медленно, будто резиновое.       Наконец она выскочила из машины, подбежала к подъезду, провела ладонью над экраном домофона и вошла внутрь. Дом был старый, еще сталинских времен, и подъезд соответствующий — огромный, с широкими лестничными пролетами. Чем-то он напомнил ей подъезды родного Питера с их облупившимися стенами и шикарными люстрами, не моющимися годами.       Она пешком поднялась на второй этаж и нажала кнопку звонка.       Дверь открылась быстро, словно ее ждали. Мэрилин улыбнулась и посторонилась, приглашая зайти.       — Привет, — они обнялись на пороге, Таня скинула с себя пальто и сапоги. — Проходи.       По счастью, спать они еще не ложились: Саша сидел на диване и щелкал пультом телевизора, перед ним на столе стояла миска с фруктами, а вокруг миски горели свечи.       — Какой-то ритуал? — спросила Таня, проходя в комнату.       Щелк — и звук, шедший от телевизора, пропал как по волшебству. Саша встал и одернул на животе задравшуюся футболку. Он выглядел очень домашним — как будто отец семейства, присевший отдохнуть после трудного дня.       — Ритуал, конечно, — ответил он. — Пытаемся приворожить Анджелину Джоли.       — И Брэда Питта заодно, — добавила Мэрилин откуда-то из-за спины. — Садись, Тань. Чай будешь?       — Лучше кофе.       Мэрилин скрылась на кухне, а Таня с Сашей присели на диван. Решимость, с которой Таня ехала сюда, таяла на глазах, уступая место некоторой неловкости.       — Хочешь поговорить о Юле? — Саша помог ей, первым начав разговор, и она с благодарностью улыбнулась ему. — Спрашивай. Что могу — отвечу.       Таня сделала глубокий вдох.       — Ей действительно плевать на всех людей вокруг? Она действительно считает, что они — големы, пыль под ногами?       Саша пожал плечами.       — Не знаю, — и добавил, увидев Танин взгляд: — Честно, не знаю. Но думаю, что да.       — Тогда я не понимаю двух вещей, — призналась Таня. — Первая: если так, то почему она хочет осчастливить людей своим апокалипсисом? Что ей с этого? Ну и пусть бы мучились дальше.       — А вторая?       Еще один глубокий вдох.       — А вторая: почему тогда она иначе относится ко мне?       Саша не успел ответить: в комнату вошла Мэрилин с большим кофейником в руках.       — Сань, принеси чашки, — попросила, поставив кофейник на стол и загасив по одной все свечи. И продолжила, обращаясь уже к Тане: — Она относится к тебе иначе, потому что что-то к тебе испытывает.       Таня молчала, ожидая продолжения, но его не последовало. Саша принес чашки, Мэрилин разлила кофе.       — Что испытывает? — не выдержала Таня. — Ответь, пожалуйста.       — Она не ответит, — сказал Саша, обнимая Мэрилин за плечи. — Потому что сама не знает.       Мэрилин кивнула.       — Мне кажется, Юля тоже не очень-то понимает, что она чувствует к тебе. А поймет она или нет, и что конкретно она поймет, — это никому из нас знать неведомо.       — Хорошо, — согласилась Таня, принимая ответ. — Тогда ответьте на первый вопрос. Если она так ненавидит людей, зачем ей все это?       — Думаю, затем же, зачем и мне, — Саша снова ответил первым. — Представь, что тебе дали шанс одним махом сделать мир лучше. Избавить людей от страданий. Неужели ты бы отказалась?       Тане очень хотелось сказать: «Я и отказалась», но она сказала другое:       — Ты это делаешь из сочувствия к людям, так? Тебе их жалко, ты хочешь их спасти. Я не говорю сейчас о том, что именно ты собираешься сделать, а только о твоих мотивах. Я поняла их правильно?       Саша кивнул.       — А какой мотив у нее? У нее же нет к людям ни жалости, ни сочувствия. Зачем это ей?       Мэрилин махнула рукой, изображая непонятный жест.       — Когда мы с ней ссорились, я тоже решила, что ее мотивы — только личные. Что она просто хочет уйти в бездну к этому ее… возлюбленному. Но потом я подумала и поняла, что едва ли это так.       — Почему? — спросила Таня. Как бы она ни крепилась, слышать про возлюбленного было больно.       — Потому что она его там не найдет, — ответил Саша. Они все время отвечали друг за друга, и в другой момент Таня умилилась бы этому. — Если я хоть что-то понимаю в устройстве мироздания — она его там просто не найдет.       Таня помотала головой, глотнула кофе, оглянулась в поисках пепельницы.       — Кури здесь, — разрешила Мэрилин. — Пепел можешь стряхивать в блюдце.       А Саша продолжил:       — Когда печати будут сняты, мы с Мэрилин, скорее всего, будем наказаны новым перерождением. А вот с Юлей едва ли все будет так просто. Я думаю, она попадет в другой мир. Не в тот, куда ушел он.       — Почему? И что значит «когда печати будут сняты»? Разве они еще не сняты? Убийством Романовых?       Саша с Мэрилин переглянулись, и Таня заволновалась.       — Печати закроются — это означает, что они скроются, верно? Они были сняты, так?       И еще до того, как услышала ответ, она поняла: нет. Не так.       — Подождите, — прошептала она изумленно. — Но если печати еще не сняты… Вы что, собираетесь их снять? Но это невозможно сделать вчетвером! Агнец, имеющий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов Божиих! Разве нет?       Они молчали, и Таня начала злиться.       — Ты говорила, что я знаю столько же, сколько и вы, — крикнула она в сторону Мэрилин. — Лгала?       — Нет! — Мэрилин подскочила и снова села. — Нет, Тань, я не лгала! Я не знаю, с чего ты взяла, что печати уже сняты. Они не сняты. И — да, мы собираемся их снять. А каким образом, я сама не знаю. Это знает только Юля.       Таня прищурилась, глядя на нее, но лжи рассмотреть не смогла. Впрочем, это ничего не подтверждало: Мэрилин явно сильнее ее, и если захочет скрыть ложь — скроет.       Взгляд ее упал на продолжающий работать телевизор.       — Включите звук, — попросила она, и Саша послушно нажал кнопку на пульте.       Показывали новости. По экрану проходила картинка с паспортами, а приятный женский голос вещал:       — Основным документом, удостоверяющим личность гражданина РФ на территории России, будет являться паспорт, оформленный в виде пластиковой карты с электронным носителем информации.       Что? Как это? Свет и тьма, как такое может быть?       И всплыли в памяти строки из «Откровения», которые с момента прочтения постоянно крутились в Таниной голове:       «И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».       А диктор продолжал вещать:       — На пластиковом паспорте будут обязательно такие сведения, как фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, пол, дата оформления документа и срок его действия, цветная фотография, ИНН и страховой номер индивидуального лицевого счета в системе обязательного пенсионного страхования. Удостоверение личности нового образца полагается даже новорожденным.       Щелчок — и экран погас. Саша выключил телевизор.       — Это вы сделали? — спросила Таня с ужасом. — Ваша работа?       И по их лицам поняла: да. Их работа. Еще один шаг на пути к всеобщему просветлению.       — Без этого документа человек не сможет ничего, — прошептала Таня. — И вместо имени будет номер. Татьяна Ларина исчезнет. Будет просто длинный номер.       — Тань, — Мэрилин подвинулась к ней ближе и взяла за руку. — Почему ты так остро все это воспринимаешь? Мы же не хотим людям ничего плохого. Мы хотим помочь!       — Помочь? — Таня вырвала руку и засмеялась, понимая, что смех ее звучит с налетом истерики. — Знаю я таких помощников! Мне так всю жизнь помогали все кому не лень. А вы меня спросили, хочу ли я такой помощи? Вы их спросили?       Она сорвалась на крик, но не могла остановиться. В Саше и Мэрилин она видела сейчас всех тех, кто управлял долгие годы ее жизнью. Всех тех, кто решал за нее и считал, что знает, как для нее лучше.       — Кто вы такие, чтобы решать? Вы что, боги? Нет. Вы такие же люди. Почему же вы беретесь менять судьбу человечества?       — Потому что никакой судьбы нет, — услышала она и не поняла, кто это ответил. — И ты можешь не беспокоиться. За то, что мы вмешаемся, нас накажут. Мы знаем это и готовы к этому.       Из Тани будто воздух выпустили. Она одним глотком допила остывший кофе и все-таки закурила.       — Это какой-то кошмар, — призналась она тихо. — По-моему, момент, когда я дала себя уговорить принять участие в шоу, был самым ужасным в моей жизни. Я думала, что это будет трудно, но чтобы настолько!       — Я знаю, — Мэрилин снова взяла ее за руку и улыбнулась. — В утешение могу сказать, что никто не умрет. Никто из людей.       — Кроме вас, да? — уточнила Таня. — Перерождения без смерти не бывает. Значит, все четверо, кто будет делать последний шаг, умрут.       Мэрилин не ответила, но и без ответа было ясно, что так оно и есть. Они с Сашей переродятся и станут Духами. Или не станут. А Джулия отправится в какой-то другой мир, совершенно недоступный Таниному пониманию. В мир, где не будет ее прекрасного возлюбленного.       — Где она? — обреченно спросила Таня. — Вы знаете, где она сейчас?       Они снова переглянулись, и она поняла, что ответ ей не понравится. Так и вышло.       — Она в Питере. С Лилит.       С Лилит? Почему с Лилит? Зачем?       — Тань, — это Мэрилин. Смотрит ласково, грустно, как будто утешить хочет. — Юля часто использует очень своеобразные способы отвлечься. В этот раз она решила отвлечься так.       — Как — так? — спросила Таня и вдруг поняла.       Лилит. Чувственность. Порок. Страсть.       — Она с ней спит? — свет и тьма, это даже звучало странно! — Или… она спит с другими?       А вот это оказалось больнее, чем все предыдущее вместе взятое. Значит, я оказалась нехороша? Значит, если я — не он, то я не гожусь ни на что? А другие? Они что, годятся?       — Тань, это иначе, — быстро сказала Мэрилин. — Это просто сбор тепла, сбор энергии, ничего больше.       — Ну конечно, — согласилась Таня, улыбаясь. — А со мной это тепло собрать она больше не хочет.       — Не думаю, что она не хочет, — поправил Саша. — Думаю, не может.       — Почему?       — Потому что она что-то начала к тебе чувствовать.