Без судьбы

      Они шли по Тверской — холодной, пустынной, ночной Тверской. Фонари горели, отражаясь в витринах магазинов, и быстрый ветер гонял по асфальту пластиковые стаканы из-под кофе и пустые пачки от сигарет.       — Вон еще один, — сказал Саша, указывая рукой. — В шляпе, видишь?       — Вижу, — кивнула Джулия. — Жертва тридцатых годов. Десять лет без права переписки.       — И смерть от пневмонии. А хороший парень был. Пропагандировал свободу, равенство и братство.       Джулия усмехнулась и покрепче намотала шарф на шею. Слишком холодно для конца октября. Впрочем, в этой дурацкой Москве вечно черт знает что с погодой творится.       — Пропагандировал свободу и умер в лагере для врагов народа. Очень трогательно.       Саша покосился на нее и ногой пнул валяющуюся на асфальте металлическую банку — то ли «Пепси», то ли «Колы», Джулия не успела разглядеть.       — Зато никого не сдал, хоть его и били, и заставляли. Остался верен собственным принципам. Чем не свобода?       — Свобода от чего? От подлости? Да, наверное. Но ты забываешь, что все имеет свою цену. Получив свободу от подлости, он потерял свободу, попав в зависимость от своих принципов. И еще неизвестно, что лучше.       Саша засмеялся, останавливаясь возле металлической конструкции остановки. Зачем-то посмотрел на расписание автобусов.       — Ты серьезно? — спросил он наконец. — Для тебя свобода от подлости и свобода от принципов — одно?       Джулия кивнула.       — Свобода — это прежде всего свобода от иллюзий. А принципы — уже иллюзия. Только и всего.       Она отвернулась и посмотрела на собственное отражение в очередной витрине магазина модного тряпья. Джинсы — старые, выцветшие, купленные на блошином рынке. Куртка — винтажная, десять евро и еще два за химчистку. Только ботинки новые, но тоже самые обычные, без брендированной ерунды. Свобода?       — Просыпаясь в этом мире, мы теряем больше, чем обретаем, — сказала она, продолжая смотреть на отражение. — Смутная тоска по тому, что было утрачено, отбирает остатки. Ты получаешь имя и теряешь свободу.       Она обернулась. Саша смотрел на нее полными тоски глазами, и ей вдруг почудилось, что он понял. А может, и правда понял?       — Я хочу уйти, — сказал он, подходя к Джулии на расстояние нескольких сантиметров. — Теперь, когда она не хочет быть со мной, я не вижу смысла оставаться.       Джулия пожала плечами и сделала шаг назад.       — Если ты хотел остаться только из-за нее, тогда действительно смысла нет.       Они пошли дальше — чеканя шаги, вдыхая холодный воздух, проходя мимо переулков и молчащих в темноте ночи зданий. Джулия вслушивалась, как трутся друг о друга штанины ее джинсов, как царапает асфальт подошва ботинок.       Мэрилин сделала свое дело. Когда неделю назад Сашка приехал к Джулии домой, она не сразу его узнала: настолько серым, настолько ужасным было его лицо. Он молча бросил на пол рюкзак, прямо в одежде лег на диван ничком и замер.       Только через два дня он смог говорить. Страшно было смотреть, как взрослый мужчина плачет, размазывая слезы кулаком, страшно было слушать горькие и тяжелые слова, льющиеся из его горла. Он говорил о боли, говорил об отсутствии будущего, говорил о подлости и предательстве. А Джулия слышала в этом одну только любовь, и ничего больше.       Она не утешала его — его никто сейчас не смог бы утешить. Она не говорила, что Мэрилин вернется, потому что знала, что это не так. Она просто слушала час за часом и вбирала в себя выливающееся из него горе.       Сегодня он впервые согласился выйти из дома. Джулия приехала злая, наскоро переоделась и предложила погулять, не особенно надеясь на согласие. Но Саша вдруг согласился, и вот уже несколько часов они ходили туда-сюда по Тверской, пиная ногами попадающийся на глаза мусор и разговаривая о чем угодно, лишь бы не о любви.       — Смотри, еще один висит, — Джулия кивнула в сторону светящегося фантома, свисающего на призрачной веревке со старого балкона. — Этот — жертва революции. Предпочел собственными руками отнять свою жизнь, чем дожидаться расстрела. Тоже свобода в какой-то степени.       — Зато вместо него расстреляли жену и детей. Свою свободу получил, их отнял.       — Верно. Потому что…       — У всего есть цена. Я помню.       Они дошли до большого книжного магазина, и Саша остановился, рассматривая книжки, выставленные на витринах.       — Давай зайдем? — предложил он.       Джулия пожала плечами.       — Хочешь потерять даже иллюзорную свободу? Сесть лет на пять?       Он засмеялся — громко, радостно. Словно мальчишка.       — Брось. Ты же умеешь менять нити реальностей. Просто сделай так, чтобы они забыли сегодня включить сигнализацию и запереть дверь. И чтобы охранник забыл про смену. А? Давай!       Джулия прикрыла глаза. Почему нет?       На изнанках век развернулись нити. Много, очень много, бесконечно много нитей. Вот та, в которой этого магазина не существует вовсе. А вот та, в которой через секунду он будет уничтожен случайным взрывом газа. А вот и нужная.       Она вздрогнула и открыла глаза.       — Идем.       — Так просто? — Саша недоверчиво потрогал ручку двери. Она поддалась, и он снова засмеялся. — Обалдеть!       Они вошли внутрь. В темноте видна была только смутная подсветка стеллажей да отражающийся на стеклянных поверхностях свет фонарей.       — Что тут у нас? — Саша подошел к одному из стеллажей и наугад вытащил толстую книгу. — Ницше. К дьяволу Ницше!       Книга улетела на пол, ударяясь с оглушительным в тишине ночи стуком. Джулия усмехнулась, наблюдая, как Саша одну за другой вынимает книги, называет автора и бросает их за спину.       — Кант. Познание начинается с опыта, да? В задницу Канта! Юм. Мир — это комплекс ощущений восприятия? В задницу Юма!       Джулия засмеялась и подошла поближе. Игра захватила и ее, благо что стеллаж, который разорял Саша, по странному стечению обстоятельств сплошь был заполнен трудами философов.       Она достала книгу и посмотрела на обложку.       — Платон. Душа делится на три части? Разум, ярость и страсть? Чушь!       — Почему чушь? — Саша шагнул к ней и вырвал книгу из рук.       — Потому что дух един, он неделим, и наделять его тремя свойствами — значит обкрадывать от начала и до конца.       — Дух и душа — одно и то же?       Джулия кивнула, признавая поражение. Нет, не одно. Верно. И душа действительно может состоять из трех частей. Разума, ярости и страсти.       — Платона торжественно возвращаем на место, — заявил Саша. — Тем более что он высказывался на тему бессмертия души, а это, как мы знаем, и вовсе истина. Продолжаем игру. Что насчет Аристотеля?       Джулия приняла книгу из его рук, царапнула обложку ногтем.       — То, ради чего. Учение о высшей цели. Оставим, учитывая то, что мы собираемся сделать.       Она посмотрела на Сашу.       — Или вернее будет сказать «собираюсь»?       Из него как будто воздух выпустили. Обмяк, опустился на корточки, прижался спиной к стеллажу. Даже голову назад откинул. Джулия поставила книгу на полку и осторожно присела рядом.       — Если бы я тогда не сказал, что больше не хочу в этом участвовать, — она бы не бросила меня?       Игра закончилась. Началась жизнь. Жизнь, в которой вопросов больше, чем ответов, и в которой на вопросы совсем не хочется отвечать.       — Не бросила бы. Но теперь все равно ничего не изменишь.       Она закрыла глаза и вспомнила Таню. Как касалась ее сегодня, как вдыхала в себя ее запах, как ощущала, что всего один шаг отделяет их друг от друга. Странно — сегодня она действительно чувствовала себя почти человеком. Эта ревность, эта ярость, эта безудержная злость — это было абсолютно человеческое, давно позабытое и вдруг вернувшееся в нее вот таким вот странным способом.       Она как будто раздвоилась: одна часть понимала, что это глупо и ей нет никакого дела до Тани и ее игрушек, а другая рычала и скулила, требуя сокрушить все вокруг. И на какое-то время вторая одержала верх.       Когда она испытывала подобное последний раз?       Ей вспомнилась Германия тридцатых годов. Свадьба с Магдой — ненужная, глупая свадьба, но если уж нужно жениться — почему бы не на собственной помощнице, на партийном товарище? Адольф в роли свидетеля — в дурацком кителе, торжественный и важный. Снежная зима, выборы в рейхстаг, торжество национал-социализма.       И он. Случайная встреча в коридоре рейхсканцелярии, перевернувшая весь мир, поставившая его с ног на голову и засорившая душу невиданной доселе болью.       Ирония судьбы: она — в мужском теле, и он — тоже. Встречи на собраниях партии, в прокуренных пивных, на торжественных приемах. Он красив, у него снова белоснежные волосы и голубые глаза. И рядом с ним — сучка-жена, цепляющаяся за его локоть. И хочется вцепиться ей в глотку, хочется пальцами вырвать ее мерзкие глаза и растоптать их подошвами армейских сапог.       Невыносимо тяжело. Даже роман с очередной игрушкой не помогает — лаская ее полное тело, даже нельзя представлять его. Нельзя, потому что это вне правил, вне законов. Это под запретом. Это хуже, чем под запретом.        — Юль.       Открыла глаза. Саша с удивлением смотрел на нее.       — Ты чего? Так тяжело дышала, что мне показалось, что еще секунда — и ты вскочишь и побежишь отрывать головы.       Она засмеялась. Что ж, он недалек от истины. Оторвать кому-нибудь голову действительно хотелось.       Но что, черт возьми, все это значит? Почему она вспомнила именно это? Неужели начала их сравнивать?       — Пошли отсюда, — сказала она, вставая на ноги. — Я хочу на воздух.       Они снова вышли на Тверскую и двинулись в сторону Кремля. Но мысли, уже проникшие в голову, не хотели уходить. Они отчаянно цеплялись за нервные окончания и дергали за них, причиняя почти невыносимую боль.       Значит, сравнивать? Что ж, хорошо. Почему бы и нет?       То, что было с ним, — вечное, безумное, сияющее. То, что с ней, — земное, пусть яркое, но все же земное. Или…       Или нет. И тогда получается, что она кругом неправа и видит только то, что хочет видеть.       — Ты помнишь свою любовь из прошлых жизней? — спросила Джулия, и Саша быстро кивнул. — Как это уживается у тебя в голове?       Саша на ходу схватил ее за руку и начертил знак — незнакомый, странный.       — Вот так, — улыбнулся. — Люблю каждую из них. Но то, что было в прошлом, — там и осталось. А то, что есть сейчас…       Улыбка сползла с его лица. Он сунул руки в карманы куртки и ускорил шаг.       — Тебе проще, — согласилась Джулия, подстраиваясь под его темп. — Ты чувствуешь прошлое прошлым. Я же ощущаю его настоящим.       — А какая разница? Ты же сама говоришь, что любовь — это не физическое, не материальное. Разве нельзя любить многих?       — Можно. Любишь многих — выбираешь одного.       Она споткнулась и остановилась, глядя, как Саша, не заметив, продолжает двигаться вперед. Выходит, так? Выходит, это всего лишь выбор? Еще один — среди многих других?       Свобода от влечения и неосознанных побуждений. Свобода от метаний и навязчивых мыслей. Свобода от импринтов воспитания.       — Там, где есть ревность, любви быть не может, — сказала Джулия вслух, когда Саша опомнился и вернулся, остановившись рядом. — Значит, это не любовь. И значит, это была не любовь.       — О чем ты? — удивился он.       Джулия вздохнула. Странно: она даже не удивилась. Подозревала? Догадывалась? Похоже, что так.       — Лилит намекала, а я не захотела понять ее намеки. Она сказала, что он любил меня в своих земных воплощениях. И я любила его в земных воплощениях. А это значит…       Это значит, что, как бы там ни было, корни у этой любви были земными. Это значит, что тот — самый первый — раз был земным. Это значит, что, когда он ушел дальше, любовь закончилась.       Он не забрал ее с собой, он оставил ее здесь. И это был его выбор. Его решение.       Джулии хотелось смеяться. Смех раздирал грудь изнутри, и от этого становилось очень больно. Как глупо. Как нелепо. Насмешка мироздания. Издеваться над смертными, видя, как они страдают из-за своих иллюзий, а в итоге понять, что сама плавала в точно такой же иллюзии.       — Саш, — быстро сказала она, приняв решение. — Помоги мне вспомнить. Я не смогу сама.       Саша отпрянул от нее, испуганный. В глазах его мелькнул ужас.       — Спятила? Ни за что!       Джулия шагнула следом за ним.       — Мне это нужно, понимаешь? Я должна понять. Должна разобраться до конца.       Он покачал головой.       — Нет. Мы оба знаем, чем это может закончиться. Я не хочу в этом участвовать.       Да, все верно. Это может закончиться тем, что она снова выйдет из себя, потеряет контроль, и тогда один черт знает, что может произойти. Ядерный взрыв? Извержение вулкана? Землетрясение? Да одной только энергией боли она может стереть с лица земли всю Россию и часть Европы в придачу.       — Я объясню тебе, как остановить меня, — сказала Джулия, беря Сашу за руку. — Если ты увидишь, что все выходит из-под контроля, ты должен будешь начертить на мне это. — Она показала в воздухе. — И это остановит.       Саша снова затряс головой.       — Это убьет тебя.       — Не факт, — усмехнулась Джулия. — Может, убьет, а может, и нет. Но мне нужно знать. Без знания нет свободы, понимаешь? А я знаю не все.       — Юль, но это же глупо! — Саша вырвал у нее свою руку и повысил голос. — Даже та память, которая у тебя есть, причинила тебе столько боли, что ты едва могла это вынести! Зачем тебе переживать это снова?       — Потому что я хочу понять.       Она посмотрела на него и сказала взглядом: «Я все равно это сделаю. Если ты откажешься помочь мне добровольно — я сделаю так, что ты все равно поможешь. И мы оба это знаем».       — Прямо здесь? — спросил Саша, сдаваясь. — Может, хотя бы…       — Нет, — Джулия показала рукой на виднеющиеся башни Кремля. — Тебе понадобится очень много энергии. Темной энергии, энергии большого зла. Здесь ее предостаточно.       Она глубоко вдохнула и протянула ему руки ладонями вниз. Давай.       Саша последний раз качнул головой, будто показывая: «Плохая идея. Очень, очень плохая идея». И забормотал, вычерчивая на коже знаки.       Первые секунды ничего не происходило. А затем вокруг начало светлеть. Вначале посветлело небо, из черного превратившись в насыщенно-серое, затем исчезли звезды, после этого светом залило витрины магазинов и шершавость асфальта.       Саша начертил последний знак, и свет залил собой все.