Без судьбы

      — Хочешь есть? — спросила Таня, запирая дверь на замок и доставая из сумки мобильный. — У меня, по-моему, ничего нет, кроме сыра, но можем что-то заказать…       Мэрилин сняла пальто, бросила его на стул и развела руками.       — Нет, я едва ли смогу сейчас что-то съесть. Тело как отупело, ничего не хочет.       — А душа просит алкоголя. Понимаю. Проходи на кухню, доставай вино из шкафа, я сейчас приду.       Она быстро набрала сообщение на телефоне: «Я дома, все в порядке», нажала «Отправить» и выключила звук. Пусть Юлий отвечает, пусть даже звонит — она все равно не услышит.       Очень хотелось переодеться, и Таня не стала себе отказывать в этом желании. Прошла в комнату, через голову стянула платье, отметив, что на животе появились новые складки: возраст продолжал возвращаться, незаметно, медленно, но продолжал.       — Да плевать, — сказала она вслух. — Все равно это теперь никому не нужно.       Надела джинсы, натянула белую майку, кое-как пригладила всклокоченные волосы и ушла на кухню.       Мэрилин уже устроилась за столом и делала медленные глотки из кружки.       — Бокалы не нашла, — объяснила она в ответ на удивленный Танин взгляд.       Почему нет? Вино из кружек — чем не посиделки с подружкой? Отдающие чем-то полузабытым из студенческой юности.       — Когда я жила в общежитии, у нас не было никаких бокалов, — сказала Таня, присаживаясь за стол напротив Мэрилин и подвигая поближе пепельницу. — Пили из кружек, из мисок, а то и прямо из бутылки. Вроде не так много лет прошло, а ощущение такое, будто целая жизнь.       — А у меня, наоборот, всегда все было красиво, — усмехнулась Мэрилин. — Первый алкоголь — из красивых бокалов, первая сигарета — тонкая, длинная. Только кому нужна вся эта красота теперь…       Таня подняла кружку и сделала глоток.       — Расскажешь, что произошло?       — Расскажу. Я с самого начала знала, что если мы будем вместе — он передумает. Поставит любовь выше цели и откажется в итоге. Мы даже обсуждали это с…       Мэрилин замялась.       — Ты вполне можешь произносить ее имя, — успокоила Таня. — Я не стану вздрагивать и мрачнеть лицом. Тем более что сегодня я имела счастье лицезреть ее воочию.       — Да? — удивилась Мэрилин и тут же поняла: — На съемках, верно? И как это было?       Таня покачала головой и сделала еще глоток вина.       — Сначала твоя история, потом моя. Иначе запутаемся.       — Хорошо. В общем, мы обсуждали это с Юлей, и я знала, что в случае, если Сашка откажется, мне придется сделать решительный шаг. Неделю назад или около того он отказался. И я сказала ему, что нам нужно расстаться. Понимаешь?       — Нет. Не понимаю. Разве не проще было бы уговорить его?       Мэрилин грустно усмехнулась.       — Он бы не согласился. До конца стоял бы на том, что мы должны все отменить. Понимаешь, для него наша любовь — это, наверное, самое сильное, что происходило в его жизни. А для меня…       — А для тебя нет.       Теперь Таня поняла. Если бы Джулия — нет, не Джулия! Изабель! — была на Сашином месте, для Мэрилин тоже все было бы очевидно.       — Он — не она, — сказала Таня вслух. — Свет и тьма, как же все запутанно…       — Я люблю его, — возразила Мэрилин быстро. — Я действительно очень его люблю. Ты не представляешь, как плохо мне было эти дни. И как плохо мне сейчас. Кажется, что я своими руками отобрала у нас последние крупицы счастья, которые еще были возможны.       — Но твоей любви недостаточно, чтобы отменить апокалипсис?       Мэрилин долго думала, прежде чем ответить. Таня успела долить в кружки вина, достать из холодильника пластиковое корытце с сыром и поставить его на стол, сняв блестящую крышку.       — Я просто не хочу, чтобы моя жизнь в итоге свелась к одной только любви, — сказала Мэрилин наконец. — Мы похожи в этом с Юлей, потому что она думает примерно так же.       Таня кивнула.       — Я помню. Твоя цель — насильно осчастливить все человечество.       Мэрилин замахала руками:       — Не надо, Тань. Мы договаривались, что не будем об апокалипсисе. Не сегодня, хорошо? Расскажи лучше, как вы повидались с Юлей.       — Как? Да никак, на самом деле, — Таня потянулась, вытянув руки вверх. — Она приревновала, представляешь? К моему бывшему жениху и к моей подруге. Одновременно к обоим. Наговорила кучу глупостей.       Она посмотрела на Мэрилин. Казалось, ее глаза заняли собой половину лица.       — Что такое? — обеспокоенно спросила Таня. — Я теперь должна волноваться?       Мэрилин моргнула.       — Ты меня разыгрываешь? Юля… ревновала?       — Да.       Таня подумала, что, кажется, эта ревность — что-то совсем из ряда вон выходящее, не зря же Мэрилин так удивилась. Но это неважно, верно? Уже неважно.       — Странно, что она не убила этих твоих бывшего и подругу, — призналась Мэрилин. — Я бы не удивилась.       Она в несколько глотков допила вино и налила себе еще.       — Может, она правда что-то к тебе чувствует? — продолжила. — Я ни разу не видела, чтобы она ревновала кого-то. Обычно ей просто все равно.       Таня пожала плечами. «Чувствует» резануло по сердцу, но звучало абсурдно.       — Или просто притворялась. Например, решила, что я хочу от нее именно этого, и…       — Ты что, Тань. Неужели еще не поняла? Она никогда не притворяется. Никогда.       «Ну и пусть, — подумала Таня упрямо, — пусть не притворялась, пусть действительно ревнует. Все равно это ревность к потерянной игрушке, а не тоска по ушедшему человеку. Это было видно ясно: она разозлилась от того, что я стала играть не по ее правилам, вот и все».        — Разве она не ревновала своего вечного любимого? — спросила она.       Мэрилин покачала головой.       — Тань, — сказала она серьезно. — Ты, похоже, не очень хорошо представляешь себе, какими были их отношения. Впрочем… Если хочешь, я могу тебе показать.       Хотела ли она? Свет и тьма, конечно, нет. Смотреть, как та, кого ты любишь всем сердцем, счастлива с другим? Испытать еще одну порцию невыносимой боли?       Или… Посмотреть и окончательно избавиться от иллюзий.       — Дай нож, — попросила Мэрилин, и Таня послушно встала и открыла ящик. Достала длинный, острый металлический ножик, которым обычно нарезала мясо.       Мэрилин прикрыла глаза и полоснула себя по запястью.       — Дай руку.       Еще одно движение ножом — и на Таниной ладони вспух порез. Их кровь смешалась, капая на стол, а перед глазами стало темно и пусто.       — Иди и смотри.       Стены маленькой кухни со старым следом разлитого чая на обоях исчезли. Вместо них Таня видела теперь помещение овальной формы, все укрытое черной тканью, без единого проблеска света. Она как будто была в центре этого помещения и понимала, что кто-то рядом — дышит, стонет, извивается.       — Смотри! — услышала она властное, и вдруг как будто обрела способность видеть в темноте.       Джулия — светловолосая богиня, в хитоне, с тиарой на голове. Полулежит в кресле, широко раздвинув босые ноги. Ее грудь под черным шелком тяжело поднимается и опускается, зрачки расширены, у них странная форма — нечто среднее между овалом и прямоугольником, и зелени почти нет: черные глаза. Черные, глубокие глаза.       Перед ней — то ли матрас, то ли тюфяк — тоже черный, а на нем — женщина, стонущая, то ли от страсти, то ли от боли, то ли от того и другого вместе. Она связана — руки и ноги стянуты грубыми веревками и соединены между собой так, что тело — как дуга, натянутая дуга, настолько натянутая, что можно разглядеть каждый позвонок, каждую выступающую косточку.       — Хочешь, я перережу ей горло? И мы станем пить ее кровь, упиваться ею, расплескивать по черному бархату?       Она слышит голос, он мужской, очень красивый, упоительный голос, но его обладателя не видно.       — Смотри!       Что-то разрывается в ее груди, и стекает каплями боли, и глаза наполняются кровью, и она видит его.       Он белый. Целиком белый — от длинных волос на голове до аккуратно остриженных ногтей на пальцах ног. Даже волосы в его паху вьются белыми кудрями, уходя полоской вверх — к идеальному животу.       — Потрогай ее, — говорит Джулия, и ее голос такой глубокий, такой яростный, такой желанный. — Не руками. Потрогай.       В его руке — кинжал. Он ведет им по позвоночнику связанной женщины, оставляя кровавые следы, и улыбается в ответ на каждый ее крик.       — Мои руки будут твоими руками, — говорит он, и его слова звучат словно музыка. — А твои будут моими.       Кинжал улетает в сторону. Джулия раздвигает ноги шире, глядя, как сильные мужские руки переворачивают женщину и яростно стискивают ее грудь.       — Смотри, — говорит он. — Она возбуждена. А ты?       Джулия гладит себя ладонями — накрывает грудь, пальцами щекочет живот, опускается ниже. Ее черные глаза полны ярости и страсти, и чего-то еще — неведомого, страшного, неземного.       — Сейчас, — командует он, проникая между стиснутых женских ног, и два крика смешиваются в один, но безумный, отчаянный.       Джулия смотрит. Ее пальцы — это его пальцы. Это она вонзается раз за разом в кричащую от ужаса женщину, и это он раз за разом входит в нее так глубоко, как никогда ранее.       На это почти невозможно смотреть, в это почти невозможно поверить. Его длинные волосы падают на выгнутую поясницу женщины, его зубы впиваются в кожу, оставляя на ней кровавые следы, его рука двигается яростными толчками, причиняя почти невыносимую боль.       Джулия двигает бедрами. Ее лицо порозовело, рот искривлен от страсти, между разомкнутыми губами видно кончик языка. Еще немного, и все закончится. Еще совсем чуть-чуть.       — Сделай это, — кричит она, когда темп ускоряется до практически неосознаваемого. — Давай!       Он тянется за кинжалом. Его покрытые кровью пальцы последний раз врываются во влажную глубину, и одновременно с этим он перерезает женщине горло.       Тяжелый запах крови наполняет помещение. Джулия с криком откидывает голову назад, ее тело трясется от полученного удовольствия. Она смотрит, как льется на черное кровь, смотрит, как алое смешивается с белыми волосами, каплями расцветает на белом лице.       Он похож сейчас на вампира — молодого, прекрасного, возбужденного вампира, совершившего свой первый укус и восхищенного полученным.       Джулия задирает подол хитона и сгибает ноги в коленях, упираясь ступнями в подлокотники. Он набрасывается на нее, накрывает сверху, и она подается бедрами ему навстречу, вдыхая в себя запах крови, слизывая ее капли с его лица.       — Таня!       Вокруг снова оказались знакомые стены. Таня потерла глаза и поняла, что ее лицо мокрое. Она испуганно посмотрела на пальцы, но увидела не кровь, а слезы.       — Что это было? — тихо спросила она, и голос ее дрогнул. — Они что… правда это делали?       Мэрилин ничего не ответила. Все было ясно и так.       — Дай мне бинт, — попросила она, зажимая пальцами порез на запястье.       Таня, пошатываясь, добрела до ванной и достала аптечку. Посмотрела на собственную ладонь. Из пореза все еще сочилась кровь. Не алая, не такая, как в видении, но все же кровь.       Свет и тьма… Или теперь просто тьма? Зачем она согласилась? Зачем позволила показать себе все это? Весь этот ужас? Сможет ли она теперь жить с этим? Или нужно просто достать с полки набор бритв, полоснуть себя от локтя к запястью, и пусть алое и безудержное навсегда смоет ее из этого мира, оставив здесь память о том, что она видела?       Насколько сильно нужно любить, чтобы пойти на такое? Как сильно нужно любить, чтобы делать такое вместе? Что нужно пройти вдвоем, чтобы в итоге зайти так далеко?       — Таня!       Мэрилин. Порезанное запястье. Черт побери.       Схватив аптечку, Таня метнулась на кухню. Порез и правда выглядел не очень — глубокий, алый. Она размотала упаковку с бинтом и наскоро забинтовала руку.       — Теперь твой, — Таня послушно протянула руку и позволила Мэрилин наложить повязку.       — Почти побратались, — усмехнулась она.       Мэрилин, поморщившись, открыла вторую бутылку вина и разлила по кружкам.       — Пей, — велела властно. — Залпом, ну!       И только после того, как Таня, давясь, проглотила вино, продолжила:       — Теперь ты понимаешь? Там не могло быть ревности, в ее человеческом понимании. Они всегда были единым целым — он и она. Там, где заканчивался один, начинался другой. И никак иначе.       — Ты говорила, он был мудаком… — прошептала Таня.       — А разве ты увидела что-то, подтверждающее обратное? Я показала тебе далеко не самое ужасное, что они творили вместе. Когда он сходил с ума, а он сходил, и часто, он начинал творить такое, от чего у мира волосы становились дыбом. Если бы, конечно, у мира были волосы.       Таня закрыла лицо рукой. Она не хотела слушать дальше, но Мэрилин продолжала — яростно, безжалостно.       — Его ревность всегда выливалась в смерть. Он бросал ее на раскаленные копья, он травил ее собаками, он отдавал ее своим солдатам и смотрел, как они терзали ее беззащитное тело. А потом убивал и себя, потому что не мог ни минуты жить с тем, что сделал. Вот такой была их любовь. Вот такой была их ревность.       Таня судорожно сглотнула.       — Ты поэтому удивилась, что Джулия не убила Юлия и Катю?       Мэрилин засмеялась.       — Если бы она действительно ревновала, она бы убила, поверь. Впрочем, возможно, в этом воплощении все иначе. Возможно, с момента, как он ушел, все иначе. Возможно, с момента, как ты появилась в ее жизни, все стало иначе… Я не знаю, Тань. Я больше ничего не знаю. Я помню ее другой. Я помню ее разной — не всегда хорошей, не всегда чудесной. Но такой, какой она стала сейчас, я ее не помню.       Таня увидела, как по щекам Мэрилин текут слезы. И вдруг поняла.       — Подожди, — прошептала пораженно. — То, что ты мне показала… Ты была там. Это… Это была ты!       Ну конечно, это была она. Иначе откуда она могла знать? Иначе откуда это могло взяться в ее памяти, которой она так остро и горько поделилась с Таней?       — Но я не понимаю! Маш, если они творили все это с тобой… Как ты можешь? Как?       Мэрилин посмотрела на нее, улыбаясь. Это было так странно: залитые слезами щеки и улыбка, широкая, искренняя улыбка.       — Ты поймешь, — сказала она тихо. — Со временем поймешь, что мир действительно не делится на черное и белое. Что там, где ты видишь зло, может быть немало добра, и наоборот. Ты увидела, как они терзали мое тело, как вскрыли мое горло. А на самом деле это были одни из самых ярких и прекрасных часов во всех моих жизнях. И то, что они убили меня тогда, — это было счастьем.       Таня покачала головой.       — Наверное, нужно прожить очень много жизней, чтобы это понять, — сказала она. — Потому что для меня все по-другому. И я понимаю теперь, что мне действительно было нечего ей предложить. По сравнению с тем, что ты мне показала… Нечего.       Теперь Мэрилин усмехнулась и замотала головой в отрицающем жесте.       — Ты упускаешь главное, Тань. Все мы — те, кто помнит, — очень связаны между собой. Мы чувствуем, когда кто-то из нас испытывает сильные эмоции. То, что чувствовала Юля, когда вы были… близки, — это было очень похоже на то, что она испытывала с ним. Я не знаю, что ты с ней делала в эти моменты, и не хочу знать, но поверь: это было настолько же сильно для нее, как тогда. А может, и гораздо сильнее.       Она протянула руку и погладила ошеломленную Таню по щеке.       — Это твоя первая жизнь. У тебя впереди их очень много, и, если у нас все получится, ты будешь жить в куда лучшем мире, чем живешь сейчас. Знаю: за последние месяцы на тебя свалилось слишком много и слишком… сразу. Но Тань. Убеждая себя в том, что Юля — Дух Хаоса, а ты — всего лишь человек, ты немного упрощаешь происходящее. Посмотри на себя. Несмотря на то, сколько всего тебе пришлось пережить, ты по-прежнему светлая. От макушки до пят. Несмотря на то, что теперь ты видишь в людях самое плохое, что в них есть, ты жива, и справляешься с этим, и даже, кажется, уже привыкла к этому.       Танины глаза расширились, брови поднялись вверх. Свет и тьма, к чему она?       Мэрилин улыбнулась.       — Не ставь себя ниже нее. Ты не ниже. Возможно, ты даже сильнее — кто знает? Пусть она трижды Дух Хаоса, пусть за ее плечами — сотни человеческих жизней. За твоими — нечто большее. Чистота, первозданная чистота и свет. И это, возможно, куда сильнее, чем весь ее прогнивший насквозь ублюдочный опыт.       — Маш, — Таня едва справилась с собственным голосом. — Ты что… Ты что такое говоришь?       — Я не пытаюсь толкнуть тебя к ней, — усмехнулась Мэрилин. — Наоборот, я не желаю тебе этого, и ей я этого не желаю тоже. Посмотри на меня. Я позволила себе любить на пороге конца времен, и что в итоге? Мне больно так, как не было еще никогда в жизни. Мое сердце — это открытая рана сейчас.       — Ты жалеешь о том, что позволила?       — У меня нет ответа на этот вопрос. Потому что я не знаю. Я так долго этому противилась, я так долго старалась этого не допустить… Но это был мой выбор, и то, что сейчас происходит со мной, — расплата за этот выбор. То же самое и с тобой, и с Юлей. Я не хочу, чтобы она снова полюбила. Не хочу, чтобы ей снова пришлось платить за это вечностью. И то, что я говорю тебе сейчас, я говорю только для того, чтобы ты поняла: она — это не только великий и всезнающий Дух Хаоса. Она еще и истерзанная на ошметки тетка, которая любила так сильно, что расплатилась за это веками боли и страданий. Для нее в этом мире все закончено. А для тебя — только начинается. Ты не ниже нее, Тань. Ты выше. Потому что у тебя все впереди. А для нее — увы, уже нет.       Таня схватила ладони Мэрилин и крепко сжала их пальцами. Посмотрела на соприкасающиеся бинты, овивающие кожу.       — Но если она передумает… Если вы обе передумаете… Неужели вы… Ты. Неужели ты не хочешь просто прожить эту жизнь? Получить для себя кусок обычного женского счастья?       Мэрилин улыбнулась, и Таня поразилась, какой мудрой, какой взрослой была улыбка этой — молодой, совсем еще молодой — женщины.       — Нет, Тань. Потому что тогда все сведется к любви. А я, как бы глупо это ни звучало, хочу значить что-то большее.