Без судьбы

      — Имаши ли, Александр, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию Елену, юже зде пред тобою видиши?       — Имам, честный отче.       — Не обещался ли еси другой невесте?       — Не обещался, честный отче.       Святой отец перевел взгляд на Джулию. Она тяжело дышала. В храме Господнем пахло детством — ладаном и церковными свечами.       — Имаши ли, Елена, произволение благое и непринужденное, и твердую мысль, пояти себе в мужи сего Александра, егоже пред тобою зде видиши?       Джулия кивнула, ощущая, как текут по щекам слезы.       — Имам, честный отче.       — Не обещалася ли еси иному мужу?       — Не обещалася, честный отче.       Полились слова молитвы, и Джулия повторяла их одними губами, боясь произнести даже звук. Обручальное кольцо на пальце сидело плотно, но ей все время казалось, что стоит ей пошевелиться — и оно исчезнет. Она чувствовала, как дрожит рядом Александр: чувствовала через расстояние, разделяющее их, чувствовала кожей.       — Венчается раб Божий Александр рабе Божией Елене во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Венчается раба Божия Елена рабу Божию Александру во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.       Джулия дрожащими губами приложилась к образу Пресвятой Богородицы на венце и опустила глаза.       — Господи, Боже наш, славою и честью венчай их!       Многоголосье, повторяющее за Святым отцом эти слова, разлетелось под куполами храма и наполнило сердце радостью. Джулия не слышала дальнейших слов молитвы, перед ее глазами все расплывалось от слез. Пока Святой отец не поднес к ее губам ковш с вином. Она торопливо сделала три небольших глотка. Голова закружилась еще сильнее.       Их руки соединились. Епитрахиль легла поверх них, и шаг за шагом они двинулись вокруг аналоя. И затянули голоса церковного хора:       Исаие, ликуй,       Дева име во чреве       И роди Сына Еммануила,       Бога же и Человека,       Восток имя Ему,       Его же величающе,       Деву ублажаем.       Три раза обошли они вокруг аналоя, и три раза сердце Джулии останавливалось, чтобы начать биться с тройной силой. Святой отец снял с ее головы тяжесть венца и затянул новую молитву.       Джулия покосилась на мужа. И — едва не лишилась чувств: Александр смотрел на нее с такой любовью, с такой нежностью, что его лицо как будто бы плавилось улыбкой.       — Душа моя. Я стану любить тебя всю свою жизнь и отдам тебе всего себя до последней капли, — прочитала Джулия в его глазах. — Если потребуется отдать мою жизнь во имя твоей жизни — я сделаю это не раздумывая.       — Муж мой, — ответила она неслышно. — Я стану любить и почитать тебя выше, чем кого бы то ни было в этом мире. Благословен будь сей час, и мы в нем, и наше будущее. ***       — Саша! — Джулия кричала, извиваясь в мокрых простынях. — Саша!       Дверь содрогнулась от мощного удара кулаком, повитуха испуганно обернулась на мгновение и снова сжала ее колени сильными пальцами. В комнате темно, свечи не могут разогнать темноту. Ей нужен муж! Почему его не пускают?       — Саша!       — Тихо, тихо, миленькая! Еще немножко!       Очень больно, ужасная боль пронзает ее бедра, живот, все нутро. Господи, спаси и сохрани!       — Саша!       В ее вопль вторгся еще один, куда более громкий, хотя громче невозможно, не бывает громче — но нет, бывает. Джулия зарыдала, откидываясь на подушки.       — Вот и молодец, вот и умница наша. Смотри, какого красавца родила.       Еще один мощный удар в дверь, и муж наконец вбежал в комнату. Бледный, до синевы бледный, фалды сюртука топорщатся, галстук съехал в сторону.       Он упал на колени рядом с кроватью, и Джулия почувствовала его губы на своих ладонях.       — Душа моя, — шептал он полуобморочно. — Любовь моя…       — Дайте мне его, — попросила Джулия. — Дайте.       В ее руках оказался маленький сверток, из которого выглядывало ярко-красное, очень маленькое, миниатюрное личико. Что-то дернулось внутри, и Джулия залилась слезами.       — Владимир Александрович Петров, — сквозь слезы прошептала она.       Этот ребенок, красный, кричащий, был самым красивым и чудесным на свете. Джулия целовала его лоб, заливая слезами, и ощущала, как муж, обхватив ладонями ее ноги, целует их, все жарче и жарче, все сильнее и сильнее.       Любовь вырывалась из легких младенца с криком, любовь стекала по воспаленным щекам, любовь разливалась по коже ног и впивалась в губы мужа.       Любовь. Одна только любовь. ***       — Как жаль, что человеку дана всего одна жизнь. Я хотел бы прожить несколько, чтобы успеть сделать куда больше, чем смог.       Джулия улыбнулась и взяла мужа под локоть, заботливо одернув рукав его пиджака. Они гуляли по Летнему саду, любуясь его весенней свежестью и прохладой.       — Люди сказали бы, что ты сделал достаточно, Сашенька. А я скажу, что ты сделал все, что должен был сделать, а дальнейшее не в нашей власти.       Идти было трудно — в последние дни на погоду разболелись ноги, да и спина теперь куда реже разгибалась, чем скручивалась в спазмах. Но они так любили эти неспешные прогулки, что не находили в себе сил отказаться от них.       — Скорей бы лето, Леленька. Так хочется снова покинуть пыльный город и уехать в Лахту.       Джулия кивнула. Так и не смог он забыть Амурского раздолья и шири, тяготился Петербургом, хоть и любил его всем сердцем.       — Скоро, милый. Уже совсем скоро. ***       — Леленька, прошу тебя, подойди ближе.       Джулия вскинулась, с трудом переставила стул к изголовью и склонилась к лицу мужа. Боже мой, каким высохшим и серым было лицо! Как будто дубленая кожа ссохлась, сузилась, на глазах рассыпаясь песком.       — Что такое, любовь моя? — спросила она тихо. — Зачем ты проснулся?       Губы мужа тронула улыбка.       — Я хочу попросить тебя об одном, — прошелестел он, и Джулия нагнулась, чтобы расслышать угасающий голос. — Не торопись за мной вслед. Я стану ждать тебя там, но не хочу, чтобы ты спешила.       Она покачала головой, чувствуя, как потекли по щекам соленые капли слез.       — Мой милый… Я благодарна тебе за все годы, которые мы были вместе. Наши сыновья — это самое лучшее, что мы смогли подарить миру. Ты прожил длинную и достойную жизнь, и на небесах твою душу встретит Ангел-хранитель и поведет ее светлым и долгим путем. Не бойся ничего. И жди, обязательно жди. Моя любовь к тебе выше смерти. Выше всего на свете.       Его глаза закрылись. Она аккуратно сложила его холодеющие руки на груди и легла на них щекой.       Выше всего на свете, любовь моя. Выше всего. ***       — Его казнят на рассвете.       — Я знаю. Оставь меня, прошу. Я буду здесь, когда они придут.       — Ты не можешь провести на площади всю ночь.       — Могу. И сделаю это.       Каменная мостовая холодила ноги. Невозможно согреться в ночном сумраке, невозможно дышать от проникающей в сердце боли.       Где-то там, вдали, за каменной стеной, бьется сердце. Пока еще живое, полное крови и страсти, сердце, которое уже скоро вырвут из груди и отдадут на съедение воронам.       Почему так мало? Боже, почему так мало было дано и почему так много отбираешь ты в эту полную звезд и лунного света ночь? Как хочется продлить ее, как хочется закричать и криком уничтожить солнце, чтобы ночь длилась вечно.       Человек слаб, и от слабости своей стремится уничтожить то, что было дано. Что ярким светом озарило жизнь и придало ей невиданный раньше смысл. Но человек слаб. И она слаба тоже.       Первые рассветные лучи окрашивают небо. Дворники в длинных фартуках очищают метлами мостовую, собирается народ.       Пришли поглазеть, как топор отсечет от мира мою любовь? Пришли поглазеть, как под ударом стали склонится голова самого гордого, самого смелого, самого великого человека в вашем проклятом мире?       Глазейте, вороны! Глазейте, выродки! Знайте: смерть не разлучит нас навечно. Смерть всего лишь придаст ему новое величие, возвысит его над всеми вами, сделает из него бога.       Его выводят — полуголого, лишь чресла прикрыты рваной тряпкой штанов. Руки испещрены шрамами, лицо уродливо от порезов, но если бы вы видели, сколько света льется из этих глаз, из этих губ. Он идет между ними, высоко подняв голову. Он смотрит в толпу.       Я здесь, любовь моя. Я останусь с тобой до самого конца, как бы тяжело и трудно это ни было. Они не убьют тебя, они не смогут.       Зачитывают приговор. Слова летят, подогревая толпу. Толпа ревет, беснуется, требует начинать.       Чтобы склонить его к плахе, не хватит и дюжины молодцов. Его избивают прямо на помосте, но ни единого крика не вылетает между его сомкнутых губ. И только когда под ударом дубины ломаются его ноги, только когда палач заносит топор, он кричит:       — Vita sine libertate, nihil!       Гром гремит от звука его голоса, и небеса разрываются на части дождем. Палач медлит, с ужасом глядя наверх.       Она хватается за плечи стоящего впереди, поднимается на них немыслимым движением, становится коленями и ловит взгляд его глаз. Последний взгляд.       — Amor vincit omnia! — кричит она, и топор со свистом рассекает воздух.       Жизнь без свободы — ничто.       Любовь побеждает все.       Мы встретимся скоро, любовь моя.       Я знаю. ***       — Не смей говорить мне этого! Не смей! Нет!       — Но кто-то должен тебе это сказать! И если остальные не решаются, то это должна сделать я!       Он размахнулся и ударил ее кулаком. Она ударилась о стену и сползла по ней вниз, ощупывая кончиком языка обломки зубов во рту.       Он стоял над ней, красивый, словно бог, — обнаженный, прекрасный, полный гнева и ярости.       — Целуй! — велел, протягивая ей руку.       — Нет.       Она попыталась отползти, но он не позволил: схватил за волосы, наматывая их на руку, отшвырнул в сторону.       — Периандр! — закричала она, выплевывая сгустки крови на мраморный пол. — Опомнись, прошу тебя! Ты другой! Ты не такой, как он! Ты мудр и милостив! Умоляю, опомнись!       — Не смей говорить мне этого! — он встал, нависая над ней. — Я наказываю не только за поступки, но и за намерение их совершить! На этом строится власть!       Она обняла его ноги, вжалась в них губами. Он замер под ее кровавыми поцелуями.       — Я люблю тебя, мой господин, — зашептала, укутывая его ступни золотом своих волос. — Я люблю тебя больше всего на свете. Но ты не прав. Правитель должен быть милосерден, иначе что это за правитель?       Сильный удар отбросил назад ее тело. Боль пронзила голову. И ничего не осталось. ***       — Ты делаешь мне больно.       — А ты делаешь больно мне.       Он с силой сжал ее грудь, оставляя на ней красные пятна. Теперь снова будут синяки, а то и кровоподтеки.       — Почему ты стал таким? — прошептала она, пытаясь успокоить его звуками своего голоса. — Что произошло между нашими прошлой и этой встречей? Что случилось с тобой?       — Ничего. Я видел тебя. Видел с ними.       — Но они всего лишь игрушки! Ты хорошо знаешь, что они ничего не значили для меня!       — Это неважно. Ты должна принадлежать только мне. Мне одному.       — Я и так принадлежу только тебе.       — Нет. Уже нет. ***       — Когда я смотрю на тебя, моим глазам становится…       — Больно. Моим тоже. Когда я касаюсь тебя, мое сердце…       — Превращается в вулкан. Мне хочется отдать тебе…       — Самое дорогое, что у меня есть. Но, когда я думаю об этом, я понимаю, что…       — Это уже принадлежит тебе. И единственный способ…       — Отдать тебе больше — это вырезать…       — Из груди мое сердце. И положить на твои ладони. ***       — Покайся! Пока еще есть время!       — Мне не в чем каяться, любовь моя.       Она стояла перед ним на коленях. Он смотрел на нее сверху, и, даже не видя его лица, она знала, какой яростью оно искажено сейчас, какой болью.       Глупый, глупый мальчишка. Он снова сделает это. Какую же кару он избрал для нее на этот раз? И сколько еще раз он станет ее наказывать?       — Покайся!       — Мне не в чем каяться, любовь моя.       Когда же он поймет? Когда же он сможет наконец понять, что то, что он видит между воплощениями, — это он, а не другие? Когда же все варианты наконец проявятся в его сердце и он увидит, что все это — все те, к кому он ревнует, все те, кого он ненавидит, — все они — это он? Только он.        — Покайся!       Как жаль, что она пробудилась раньше. Как жаль, что она, а не он, знает все — от конца и до начала, и снова от конца. Как жаль, что он не может видеть то, что видит она.       — Покайся, и я пощажу тебя! Я убью тебя быстро, и ты отправишься к праотцам, не успев даже понять, что произошло с тобой, блудница!       Блудница. Как смешно. Как глупо. Любовь моя, ну почему? Почему ты никак не можешь поверить в то, что эти сны — это не я с другими, это я с тобой, только с тобой, всегда с тобой, каждую секунду, каждый миг, в каждом из миров. Почему? ***       — Ты сошел с ума! Во имя чего ты принес такие жертвы? Во имя чего, ответь!       — Я был зол.       — Ты был зол? Ты был зол? Погибло двести тысяч человек! Двести тысяч чертовых человек!       — И что? Подумаешь, двумя сотнями больше, двумя сотнями меньше.       — Как ты можешь говорить такое? Как ты можешь так говорить? Они же люди! Они же, во имя всего святого, люди!       — Не смей говорить мне о святости! Они всего лишь люди. Я выше них. Ты выше них. Мы можем делать с этим миром то, что пожелаем.       — Это не так. Остановись. Умоляю тебя, остановись. Пока не стало слишком поздно.       — Ты не поняла, любовь моя. Уже слишком поздно. ***       — Ты становишься сильнее.       — Ты рада этому?       — Да. Но каждая жизнь, в которой ты набираешь мудрость, отделяет нас друг от друга. Я знаю, что однажды ты пойдешь дальше. Но не знаю, смогу ли я отпустить тебя.       — Будет ли у тебя выбор, вот в чем вопрос.       — Выбор всегда есть, ты знаешь.       — Я знаю. ***       Они лежат рядом, крепко держась за руки. Под их спинами — грубые доски, занозами впивающиеся в обнаженную кожу.       — Слишком много тьмы, — слышит она и содрогается всем телом от звука этого — любимого, но такого горького — голоса. — Слишком много.       — Не вини себя. У тебя не было выбора.       Она лжет, и они оба знают это. Выбор был. И он был сделан.       — Я убивал и мучил, — говорит он, до боли сжимая ее ладонь. — Уничтожал и разрушал до основания.       — Ты строил и создавал, — возражает она тихо. — Ты являл миру прекрасное и доброе.       — Пока был человеком, — усмехается он. — Пока не стал дьяволом.       Она переворачивается и ложится на него сверху, укрывая своим телом. Смотрит в глаза — его прекрасные, волшебные, глубокие глаза.       — Ты не дьявол, — говорит она медленно. — В тебе есть тьма, в тебе есть свет. Понадобится немало времени, чтобы ты принял в себе и то и другое. Свет легче принять, но тьма — это часть тебя тоже.       — Нет, — он качает головой, и его белые волосы падают на щеки. — Я не хочу принимать эту часть. Я не могу принять ее.       Он молчит, глядя на нее, и снова размыкает губы:       — Лучше бы я не помнил. Все то, что я сделал… Лучше бы я не знал этого. Я раньше думал, что самое страшное в жизни — это боль. Оказывается, все не так. Самое страшное — это память.       Она смотрит на него и понимает, о чем он думает.       — Ты хочешь спросить, почему я не остановила тебя?       — Ты пыталась. Я помню и это, любовь моя. Ты каждый раз пыталась остановить, но у тебя не вышло. Почти никогда не выходило.       Он снова замолкает, и губы его раздвигаются в улыбке.       — Если бы я знал… Если бы я только знал.       Она понимает. Если бы он знал, что ревновал к самому себе. Если бы ревность не разрушила его душу. Если бы вместе с ней в него не проникла вся тьма этого мира. Если бы…       — Ты помнишь самый первый раз? — спрашивает он, улыбаясь. — Я помню теперь. Ирония судьбы: вспомнить все перед тем, как принять главное решение в своей жизни. Знаешь, ты пахла тогда медом. И мне кажется, что я до сих пор чувствую этот запах.       Ей больно. Боль предвидения растекается в груди, подбирается к горлу. Сможет ли она изменить это? Сможет ли остановить?       Она закрывает глаза, ищет нити, но он не дает ей продолжить. Пальцами заставляет ее открыть веки.       — Не делай этого, — просит он тихо. — Я не хочу, чтобы ты это делала.       Слезы бегут по ее щекам, капая сверху на его губы. Он смотрит на нее с тоской, с невыносимой грустью.       — Я должен, — говорит он еле слышно, и она понимает, что не сможет его остановить.       — Я люблю тебя, — шепчет она, прижимаясь губами к его губам и ощущая языком соль собственных слез. — Я люблю тебя больше, чем саму себя.       — Нет, — шепчет он в ее губы. — Так не должно быть. Любовь к себе — высшее благо, существующее на свете. Я забыл об этом, я поставил любовь к тебе выше, и это пустило тьму в мое сердце. Не повторяй моей ошибки. Никогда не повторяй ее. Люби, будь любима, но помни: главное для тебя — это ты.       — Пожалуйста, — просит она, впиваясь пальцами в его волосы. — Прошу тебя, еще немного, еще совсем немного.       — Нам всегда будет недостаточно, — улыбается он. — Ты же знаешь. Сколько бы у нас ни было — нам всегда будет этого мало.       Она ничего не видит из-за застилающих глаза слез. Рукой тянется в сторону, нащупывая рукоять. Смотрит в его глаза.       — Я люблю тебя, — шепчет он.       — Я люблю тебя, — эхом отвечает она и вонзает кинжал в его сердце. ***       Теплые руки касаются ее ладоней. Гладят, ласкают нежно, едва касаясь. И от этих прикосновений дрожь покрывает все тело от макушки до пят, проникает внутрь, тревожит сердце.       Пахнет морем и осенними яблоками. И немного медом — наверное, это привкус ее собственных духов, медово-яблочный, коричный.       — Не бойся меня, — слышит она, и сердце замирает от нежности этого голоса. — Пожалуйста, не бойся. Я просто хочу потрогать.